Теперь Сартр понял, что имел в виду Арон, заметив, что даже рассуждение о стакане абрикосового коктейля может быть философствованием.

Исследуя эти неподдающиеся упрямые данные восприятия того, с чем мы сталкиваемся, мы можем прийти к философским выводам о природе опыта, себя самого и окружающего мира — и таким образом постичь загадку существования.

Это и есть экзистенциализм.

Существует древнее китайское изречение: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!». Берлин 1933 года переносил живущего в нём именно в такую эпоху. Незадолго до прибытия Сартра, в сентябре, Гитлер победил на выборах и стал канцлером Германии.

В следующем году он занялся укреплением своей власти: по улицам со знамёнами и факелами маршировали штурмовые отряды, горели костры из книг. Были распущены профсоюзы, шли повсеместные чистки. Так известный персонаж готовился к тому, чтобы заявить о себе как о величайшем политике своего времени. Но Сартра всё это мало интересовало: он исследовал собственное сознание. Судя по свидетельствам, Сартр провёл этот год в Берлине в трансе солипсизма, настойчиво пытаясь различить чистую незамутнённую данность своего опыта. Тем временем были разгромлены кабаре «Ишервуд» и «Салли Боулз». Такое отсутствие интереса к явлениям действительности — то есть к тому, что происходило в окружающем мире на практике, а не в теории — станет отличительной чертой сартровской философии. К эпистемологии и феноменологии экзистенциализма всё это имело мало отношения.

Но по мере обращения к политической философии дело приобретёт другой оборот.

В 1934 году Сартр вернулся в Ле Гавр. Он завёл тетрадь для записей по феноменологическим исследованиям.

Де Бовуар убедила его изложить эти записи в художественной форме. Так появилось про изведение «Тошнота» (La Naus'ee). Главный герой Рокантен (во многом Сартр отождествлял его с собой) ведёт бесцельную жизнь в провинциальном городке Бувиле. Жизнь его бедна событиями, но это, вероятно, лучшее из осуществлённых когда-либо описаний «экзистенциального существования». Это больше, чем просто увлекательное произведение, это философский роман, лишённый абстрактности и дидактики. По самой своей глубинной сути это и есть экзистенциализм.

Амбиции Сартра проявляются здесь в полную силу. Он ставит фундаментальный вопрос: «Кто я есть?» Однако отказывается давать рациональный ответ. Он считает, что ответ дан в описании — блистательно исполненном — самого ощущения существования.

Сартровское феноменологическое исследование приводит его к более широкому толкованию понятия «случайности». Когда-то Юм продемонстрировал, что нам не дана в ощущениях такая вещь как причинность, и развил свою мысль: «необходимость существует в нашем разуме, а не в самих объектах». Другими словами, мы навязываем её действительности. (Это допущение, предрассудок, который подтверждается нашим жизненным опытом, но это вовсе не означает, что он существует в реальности.) Юм прозрел это с помощью интеллекта, блистательность Сартра в том, что он постиг то же самое в опыте, то есть экзистенциально.

Всё существующее случайно. В самом деле, наше существование насквозь пронизано случайностью.

При таком подходе привычная сеть причин, следствий, необходимости и т. д., окутывающая мир, просто исчезает. Вот пример. Что происходит, когда мы смотрим в зеркало? Сначала мы видим нечто знакомое. Но чем более мы углубляемся в исследование собственного отражения, тем больше нового и не замеченного ранее обнаруживаем. То же самое происходит и при рассмотрении существования в целом. Существование свободно от необходимости и определённости. Как показал Кьеркегор, это осознание чуждости и случайности мира и своей свободы в нём порождает страх, трепет, ужас. С точки зрения Сартра-Рокантена, оно проявляется как «тошнота», уподобляемая ощущению самого себя. Таков «вкус» самого существования.

Феноменологическое исследование достигает кульминационного пункта в известном пассаже, где Рокантен наталкивается на корень каштанового дерева. Подобно тому, как, стоя у зеркала, человек открывает всё новые и новые черты в собственном отражении, Рокантен обнаруживает в узловатом корне каштана нечто всё более неожиданное и захватывающее. «Существование вдруг сбросило с себя свои покровы. Оно утратило безобидность абстрактной категории: это была сама плоть вещей, корень состоял из существования ‹…› Разнообразие вещей, пестрота индивидуальности оказались всего лишь видимостью, чем-то внешним. Это внешнее исчезло, уступив место влажной твёрдости, чудовищной и хаотичной, нагой до непристойности». В конечном счёте реальность была «липкой и почти неприличной». Рокантен всё это время был не чем иным, как чистым «чувствилищем». И вместе с этим чувствованием приходило понимание крайней абсурдности всего существующего. Но это, ещё раз надо подчеркнуть, не было пониманием в интеллектуальном смысле. «Эту абсурдность нельзя было схватить мыслью или выразить словом, она напоминала деревянную змею, свернувшуюся у моих ног. Я понял, что нашёл ключ к существованию, ключ к своей тошноте, ко всей моей жизни. ‹…› Я испытал абсурдность существования…

Натолкнувшись на эту огромную узловатую лапищу, понимаешь, что существо дела не в невежестве или познавании: мир объяснений и причин не имеет отношения к существованию». В результате Сартр приходит к выводу: «Человек есть то, что он есть в данный момент, и только в этом заключается его существование». Это было важным выводом для тех, кто пытался постичь смысл существования: «Невозможно ощутить жизнь в её перспективе — она всегда подкрадывается сзади, и ты оказываешься внутри неё».

Сартр написал несколько вариантов «Тошноты», а в промежутках — ещё ряд коротких вещей, не столь глубоких по философскому содержанию, но проникнутых ощущением «экзистенции». В отличие от романа они изображают различные попытки избежать ответственности за своё существование.

Лучшее из этих произведений — «Стена» («Le Мur»), где человек накануне казни пытается жить воображаемым существованием больше, чем реальным.

Плодотворный, как всегда, Сартр создал в это время также ряд собственно философских работ, в которых он пытался применить феноменологический метод Гуссерля к изучению эмоций и воображения.

В «Набросках теории эмоций» стали очевидными первые трудности феноменологического подхода.

Эмоции рассматриваются как нечто противостоящее феноменологической прозрачности существования. Они создают «магический мир» самообмана. В поисках теории эмоций Сартр оставляет в стороне психологию эмоций. Психология рассматривается как нечто подчинённое философии.