–  Так, - сказал Земцов - тоже невысокий и крепкий, но белобрысый, с густой короткой бородой и длинными усами.
– Вот и подарок.

–  Пашка, - Верещагин повернулся к вестовому.
– Садись на скутер. Дуй в "Буран". Ромашову скажи - с рассветом нас атакуют. Пусть подкинет огонька по Невского, по 60-й армии… если пришлёт хотя бы одну "шилку" - будет великолепно.

–  Не пришлет, - сказал высокий, кавалергардски изящный, чисто выбритый Басаргин.
– Скажет - одна уже есть.

–  Дуй и проси, что я сказал, - повысил голос Верещагин, и вестовой выбежал в коридор.

Офицеры какое-то время молча пили чай, слушая, как где-то на юге то разгорается, то затихает бой.

–  Опять на Вогрэсовский мост ломятся, - сказал Земцов. Поставил пустую кружку, с сожалением вздохнул.
– Ладно, пойду к своим.

–  Угу, - кивнул Верещагин.
– Клим, иди тоже, поспи.

–  И то дело, - согласился надурядник, ловко закидывая за спину "сайгу" 12-го калибра, а АКМС со сложенным прикладом беря в руку.

Басаргин, облокотясь на компьютерный столик, играл златоустовским "бекасом" - нож порхал над пальцами, крутился между ними… Верещагин долго и бездумно следил за движением ножа. На юге стали бить орудия.

–  "Спруты", 125-миллиметровки, - сказал Басаргин, с размаху убирая нож в ножны.
– Отобьются… Хорошо, что склады тут Вовочка с Медведом не успели ликвидировать.

–  Хорошо, - согласился надсотник.
– Слушай, Басс… а ты не чувствуешь себя мерзавцем?

–  Чувствую, - сердито ответил подсотник.
– Чувствую за то, что ничего не сделал, чтобы прекратить этот бардак года три назад.

–  Я не об этом…

–  Я знаю, о чём ты. Самоед ты, Олег.

–  Самоед?
– усмехнулся командир дружины.

–  Самоед. Ты же этой войны хотел. Ты вообще её последним шансом называл!

–  Называл?

–  Перестань за мной повторять!
– разозлился Басаргин и встал. Шевровые сапоги, которые он носил вместо берцев, как у большинства дружинников, скрипнули зло.
– Я отлично знаю, что ты сейчас будешь делать! Вместо того, чтобы пойти и поспать ещё пару часов, ты сейчас пойдёшь шататься по окрестным подвалам! Тешить свою мятущуюся душу! И кончится тем, что тебя грохнет какой-нибудь морпех-снайпер! Чего ты смеёшься?!
– у Верещагина и правда вздрагивала губа, а в глазах зажглись весёлые искорки.
– Чего ты смеёшься, долдон?!

–  Мятущуюся душу - это хорошо, - сказал надсотник и захохотал в голос.

Секунду казалось, что Басаргин сейчас бросится на него. Но вдруг тот махнул рукой и засмеялся тоже.

–  Ты всегда был кретином, - заключил он.
– Ну ладно. Я пойду тоже.

Выходя, он задержался, крепко хлопнул командира по плечу и сказал:

–  Мы их сделаем. В конце концов мы их сделаем, и не важно, что будет с тобой и со мной.

В одном Игорь Басаргин ошибался.

Верещагин не собирался тешить мятущуюся душу. Он и сам не знал, почему снова и снова с таким упорством обходит подвалы окрестных домов, в которых жили - существовали, вымирали - тысячи "гражданских", как называл их генерал-лейтенант Ромашов.

В такие минуты надсотник чувствовал себя бесконечно усталым и тяжело виноватым.

Басаргин был прав. Он - Верещагин - хотел войны. Хотел, потому что верил тогда и продолжал верить сейчас, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Но эти люди… Когда он появлялся среди них, то приходили усталость и вина. Ведь у всех у них до войны была жизнь. И дело не в том, жили они в блочных домах или в элитных особняках, ели на обед пиццу или ресторанные изыски. Просто - была жизнь, устоявшаяся, понятная, со школами для детей, медицинскими полисами, телевизором, какими-то радостями и достижениями, какими-то мечтами и желаниями.

Он презирал эти мечты и желания, презирал эти радости и достижения, потому что совершенно точно знал - это всё хлев. Хлев, хлев, хлев… Но эти-то люди были довольны такой жизнью! И сейчас, встречаясь с ними взглядами, он не мог отделаться от мысли, что они проклинают его, отнявшего всё это. Ведь и телевизор, и полисы, и школы - всё это осталось бы и в подмандатных зонах, и в лимитрофных государствах, на которые собирались поделить Россию ООН и НАТО. А такие, как он - не очень-то и многочисленные!
– встали на дыбы. И вместо мирного раздела, мирной оккупации - то, что есть сейчас…

Нет, думал он, пробираясь развалинами. Это не Великая Отечественная, не получилось Великой Отечественной. Большинство просто боится и прячется в подвалах, покорно умирая. Боятся тех, кто бомбит и обстреливает. И его боятся тоже - потому что он, не такой сильный, как оккупанты, всё-таки ближе, чем они и тоже может выстрелить. Нет народа-великана. Есть процентов десять фанатиков, которым повезло неплохо вооружиться и худо-бедно самоорганизоваться. И есть остальные. Покорно ждущие, кто победит. И даже не понимающие, из-за чего началась война.