Лукаво улыбнувшись, Караев крикнул:

— Кофе в постель!

Паузы между этим его выкриком и появлением Инны, казалось, не было. Она объявилась в комнате, как привидение. И вся светилась. И солнцем, сразу вспыхнувшим в комнате, и счастливыми глазами.

— Доброе утро, мой гений, — поцеловав его, прошептала она.

— Приятно слышать, — чмокая от удовольствия губами, отозвался он.

— Я прочла написанное тобой… Потрясающе!

— Знаю, — изобразив самодовольную мину, небрежно бросил он, а затем, по-детски задрыгав ногами, проканючил:

— Хочу кофею…

— Вставайте, сударь! Вас ждут великие дела! — строго потребовала жена, направляясь в сторону кухни.

Караев открытой ладонью со всей силой стукнул по матрацу:

— Наконец-таки! Научил!

Инна отреагировала в одно мгновение:

— Я это помнила всегда! — воскликнула она. — Почти двести лет. С тех самых пор, когда один честолюбец заставлял свою женщину будить себя именно такими словами. Женщиной той, конечно, была я, а вот мужчина на тебя нисколько не походил…

— Неужели?! — удивился он.

— Ты несомненно лучше! Хотя бы потому, что ты живой. Да ещё и гений. Один — на всё человечество!

— Это мне больше нравится, — выпростав из-под одеяла ноги, произнёс он.

Последние слова прозвучали без особого воодушевления. И вовсе не потому, что прозвучали они в пустой комнате и никто их не слышал. Просто мысли его сами по себе переключились на другое. На самое важное — написанное им в эти дни. Караев по памяти пролистал всю напечатанную им в один присест монографию почти в две сотни страниц.

«Поразительная эта штука — мозг, — невольно подивился он. — Любому компьютеру даст фору! А всего-то в нем под два килограмма желеобразной массы.

Вот это действительно творение! И придумавший его — сверхгений! С умом нечеловеческим. Не то что он и иже с ним, которые пыжатся, открывая нечто эдакое, из рук вон, а потом выходит, что найденное и провозглашённое открытием всех времён и народов — ничтожнейшая из деталек, составляющих искусно сотворённое бытие человека, его природную среду обитания и сложнейшую конструкцию мироздания…

Выходит, разум любого доморощенного гения, да и вообще всякой мыслящей твари, работает не на открытие как таковое, а на раскрытие тайны того, каким образом, зачем и из чего создана тем сверхгениальным Изобретателем такая простая и такая таинственная штука — Жизнь.

Блажен тот, чьему разуму ровным счетом наплевать, из чего сделан он сам и все вокруг. А вот ему, Караеву, не наплевать. Ни за какие сокровища мира он не захотел бы такого „блаженства“! Его мозг жить не может без того, чтобы не копаться и не изнывать, пока не докопается. Стало быть, в его „студень“ — компьютер, что под его черепушкой, тот Создатель, будто в насмешку, закинул программу, которую он, нет слов, выполнит, никуда не денется, и которая все же будет обречена на беспомощность…

Ведь в сравнении с той непостижимо эпической картиной, выполненной Им, его работа будет выглядеть всего лишь непроизвольно сделанным штрихом. А в то ли место он, Караев, мазнул по стоящему перед ним холсту или не в то — знать Караеву не дано. Остаётся надеяться на Создателя. Ему видней. Во всяком случае, Он единственный, кто знает наверняка — то ли, что Ему нужно, сделала Его биомеханическая игрушка с именем собственным Микаил Караев?..»

Как бы там ни было, на свежую голову, не заглядывая в монографию, профессор уже видел её слабые места. Отхлебнув кофе и зажмурившись от удовольствия, он сказал:

— Монография, Инночка, ещё очень сырая и слабоватенькая…

— Да и ни к чёрту не годится! — в тон ему, изливаясь ядом ехидства, подхватила она. — Я прочла. Заурядный дипломный проект. Бесцветный рефератик полоумного студентишки.

Микаил высоко вскинул брови. Раскалённые гневом глаза жены готовы были сжечь его дотла.

— Ещё скажи, — презрительно процедила она, — что ты бездарь, тупица и никчемная тварь…

— Да, тварь, — подхватил Караев. — Тварь, которая ещё сама не поняла, что она открыла. С чем соприкоснулась. И какое отношение оно имеет к психиатрии. А возможно, значимость этого лежит в плоскости иных сфер науки. И наконец — всё происшедшее вчера может оказаться каверзной случайностью!

— Дорогой, кто говорит, что надо поставить точку на экспериментах и не нужно «чистить» монографию? — примирительно сказала Инна.

— Вот-вот — подхватил он. — Мне необходимо испробовать аппарат на больных. А без конкретных результатов — сколько излечил и от чего — монография голая.

— Поэтому, — профессор резко повернулся к ней, — необходима обратная связь. Нужно, чтобы больной, ставший под контур, мог передавать сюда, на монитор, объективную и вразумительную картину того, что он видит.