— И как плачется?

— Не говори, милая! До чего ж оно сладко-то! И я, дурак старый, в этом всю жизнь себе отказывал! Уж чего-чего, а слез можно было позволить в волюшку! Ты не поверишь: душа слезами отмывается, дышать легче! Плакал бы раньше каждый день понемножку, так, может, сейчас и пятидесяти еще не было! Обидно до слез!

— Дедушка, можно я с вами поплачу! Уж больно заразительно вы это делаете! Я не буду мешать, я тихонечко.

— Вот те раз! Такая молодая и плачет! Тебе-то что плакать, вся жизнь впереди!

— Оттого и плачу! Как подумаю, что с нами будет, дурно делается! (Всхлипывает.)

— Господи! Такая молодая и плачет! Да что ж это за жизнь! (Рыдают вдвоем.)

Останавливается прохожий.

— Что случилось?

— Видишь, люди плачут. Горе у нас. Ступай себе.

— А почему это я не могу посочувствовать чужому горю! Извините! Как раз полчаса делать нечего, так хоть поплачу с людьми, а то всю жизнь один как перст! Ни выпить не с кем, ни всплакнуть! Сирота я, сиротинушка! (Плачут втроем.)

Останавливается экскурсионный автобус. Кто-то спрашивает: «Что это у вас люди на улицах плачут?»

Экскурсовод объясняет: «Руководство города пошло навстречу гражданам. Выделило участок в центре города. Теперь каждый может плакать тут о чем угодно! Это любимое место отдыха горожан».

— А нам можно с ними?

— Пожалуйста! Это входит в стоимость экскурсии!

(Весь автобус выходит на улицу и начинает рыдать.)

Двое подвыпивших мужиков, обнявшись, размазывают слезы.

— Ну что ты плачешь! Прекрати!

— А сам чего плачешь! Ты плачешь, и я плачу за друга! Как тебя зовут?

— Как же мне не плакать, от меня жена ушла!

— Тьфу! От тебя ушла, ко мне пришла, я же не плачу! А вчера двести тысяч потерял. Такое горе, а я держусь. (Всхлипывает.)

— Сравнил двести тысяч и мою жену! Ты ж ее не видел! Красавица!

— А ты мои двести тысяч видел? И молчи!

(Прохожие останавливаются у плачущей группы людей.)

— Ух ты! Смотри, сколько народу рыдает! Может, трубу прорвало с неприятностями?

— Коль, глянь, что делается! Как народ убивается! Может, Ленин второй раз умер?

— Галина Степановна, вы послушайте, как у них получается! Прямо хор Пятницкого! Мужики басом! Бабы сопраном! А три пацана в соплях тенором выдают!

— Прекратите хлопать! Вы не в филармонии!

— Дайте человеку ногу поставить! Мозоль у меня, сил больше нету, хоть плачь!

— Ну ты, дяденька, даешь! У людей горе, дом, говорят, рухнул, а ты туда же со своими мозолями лезешь! Совесть есть?

— Я же не знал! Все! Плачу за ваш дом!

— Не обманываешь?

— Чтоб мне провалиться! Надо же, какое горе! Дом рухнул и прямо на любимую мозоль! (Рыдает.)

Старичок со слезящимися от времени глазками доковылял до плачущей толпы.

— Товарищи! Позвольте присоединиться! Жена умерла, а вы так хорошо плачете, будто мы все скорбим о ней. Жене будет приятно!

— С какой стати мы должны плакать о твоей жене! Нам что, плакать не о чем? Когда умерла?

— Пять лет назад!

— А ну, дед, чеши отсюда! Не примазывайся к чужому горю. Она пять лет назад умерла и он тут вспомнил! Перейди через дорогу, там плачь о своей жене отдельно. Внимание! Все, у кого умерли жены, идите отсюда! Вам на ту сторону!

Старичок топчется на месте:

— Но хотелось бы вместе. Если горе разделить, то на каждого приходится меньше…

— Я тебе сказал: дуй отсюда!

— Оставь деда в покое! Дед, рыдай, рви волосы, ни в чем себе не отказывай! А ну, мужики, взвоем так, чтобы чертям тошно стало! Дед! Будешь нашим завывалой! Три, четыре!..

— Я сказал, уберите деда! Счас по башке дам — обрыдаешься, я гарантирую!

— Отстань от деда! А то он на твоих похоронах плакать будет!

— Чего это вы воете, а глаза сухие?! На халяву, да?

— Эй! Почему в мой платочек сморкаетесь?

— А надо, как тот мужчина, в пиджак товарища?

— Бумажник украли! Держи его!

— Ах ты гад!

— Помогите!

(Крик, плач, шум.)

— Что там случилось?

— Не видите, что ли — люди горе не поделили…

На окраине немецкого города Дюссельдорфа лагерь для прибывших из России эмигрантов. Это комфортабельные вагончики, отдельная квартирка на колесах со всеми удобствами, только не едет.