– Спасибо. – Он заколебался. – Я скоро должен прибыть в космодок.

Я бы хотел оставить записку…

– Вы можете написать ее в кабинете там, за дверью.

Написать ее было непросто, но, наконец, ему удалось сочинить

нечто, что, он надеялся, будет воодушевляющим.

В дверном проеме он остановился. Кэрол Маркус стояла спиной к нему

возле койки Гари, рядом с ней – доктор Энг, один из специалистов по регенерации. Они изучали показатели жизненных параметров Гари и сравнивали распечатки с прогнозами Кэрол. Кэрол не была врачом, как специалист по регенерации. Она была генетиком и составляла условия лечения для Гари и для Джима.

Джим вспомнил, как он увидел ее в первый раз, вспомнил первые слова, что она сказала ему. Когда он начал проходить физиотерапию, в первый раз он продержался минут пять. Дрожа от изнеможения, весь мокрый от усилий и боли, он считал, что, будучи таким слабым, выглядит просто смешно, и тут он заметил, что она смотрит на него, а он не хотел, чтобы его кто-нибудь чужой видел таким. Хватало и Маккоя, который наседкой носился вокруг.

Но Кэрол будто бы не заметила того, что Джим вымотан, шрама у него на лбу, слипшихся от пота волос. Она сказала: «Я еще не встречала человека, который бы так держался в подобном состоянии».

Она была серьезна и элегантна, занятна и жизнерадостна. Она принадлежала к тем редким ученым, которые способны на интеллектуальные броски, что оборачиваются научными прорывами. Она была исключительно красива, с ее гладкими светлыми волосами и глубокими голубыми глазами. Джим немедленно почувствовал, что его влечет к ней, и хотя ее работа не требовала от нее посещения отделения интенсивной терапии, не говоря уже о физтерапии, она часто заглядывала к нему.

В первый раз, когда он смог выйти из госпиталя, они вместе пошли гулять в ближайший парк. К тому времени, как его выписали, Джим и Кэрол влюбились друг в друга. Она позвала его поселиться в ее доме.

Через три месяца он из него выселился. И теперь уже две недели ее не видел. Он испытал нерациональное побуждение отступить назад, в кабинет, и подождать, пока она уйдет.

Не будь смешным, подумал он. Вы оба взрослые и в состоянии вести себя цивилизованно. И двинулся к ней.

Доктор Энг откинула короткие темные волосы за ухо, сделала пометку на распечатке и, озабоченно нахмурившись, взглянула на Кэрол.

– Что вы собираетесь делать?

– Делать? Все, что полагается делать в подобных обстоятельствах, – ответила Кэрол. – Вы же не думаете, что это была случайность?

– Нет, конечно нет, это просто… О, капитан Кирк! Как приятно видеть, что вы так хорошо выглядите.

Кэрол повернулась, непривычно нервничая.

– Джим!…

– Привет, Кэрол. – Он остановился. Он хотел сказать ей все, или не говорить ничего. Он хотел любить ее… или никогда больше ее не видеть.

– Ладно, увидимся, – сказала доктор Энг и дипломатично вышла.

– Как ты себя чувствуешь, Джим?

Он пропустил вопрос мимо ушей. Его сердце колотилось.

– Это чудесно, что мы встретились. Я скоро уезжаю. Мы можем… Я бы хотел поговорить с тобой. Может, пойдем что-нибудь выпьем?

– Я не в том настроении, чтобы пить, – сказала она. – Но я прогуляюсь с тобой.

Джим задержался возле Гари, все еще надеясь, что он может очнуться. Но нет.

– Поправляйся, мой друг, – сказал Джим и отдал мисс Чэпэл записку, с тем, чтобы отдать ее Гари, когда тот придет в сознание.

Им не нужно было обсуждать, куда пойти. Джим и Кэрол направились

к их парку.

Почти не отдавая себе в этом отчета, Джим держался совсем близко к Кэрол. Его плечо касалось ее плеча, пальцы задевали ее руку. Сначала она просто отодвинулась.

– О, – немного раздраженно сказала Кэрол, когда Джим задел ее в третий раз. Она взяла его за руку. – Мы ведь по-прежнему друзья, я надеюсь.

– Я тоже надеюсь, – сказал Джим. Он попытался притвориться, что

электрическая искра физического влечения больше не проскакивала между ними, но обнаружил, что настолько обмануть себя не удастся. Быть рядом с Кэрол означало быть пойманным вместе с ней в какую-то сеть, в которой обострялись все разделяемые чувства.

– Ты теперь лучше спишь? – спросила Кэрол.

Джим поколебался между правдой и ложью.

– Я отлично сплю, – сказал он.

Кэрол посмотрела на него с явным неверием, и он понял, что колебался

слишком долго. Она слишком много раз обнимала его, когда он внезапно просыпался от кошмара в самые темные, предрассветные часы ночи.

– Если ты хочешь поговорить об этом… – начала она.

– Нет, не хочу, – резковато сказал он. – Разговоры на эту тему лишь

предоставили бы ему извинение в излиянии своей тоски и сожаления. Это было ему нужно меньше всего, и Кэрол меньше всего нужно было об этом слушать. Кроме того, если бы он теперь сказал Кэрол, что по-прежнему просыпается с криком, запутавшись во влажной от пота постели, и в путах сна, принимая окружающую темноту за слепоту… Если бы он рассказал ей, как после снова пытался уснуть в этом обшарпанном, тесном кубикуле… Если бы он рассказал ей, как лежал там без сна, вымотанный, отчаянно желая, чтобы она по-прежнему была рядом с ним… было бы похоже на то, что он просит, чтобы она вернулась из жалости, вместо любви.