Шрифт:
— То есть — стуканул, — хихикает один из людей в телогрейках.
— Стуканул? — удивленно переспрашиваю я.
— Заложил, — кивает Матриарх, — Это и было твое испытание.
— А она что же… — не понимаю я, — Тоже — правозащитник?!? Она же сказала, что стабилинистка!
— Мало ли кто и что говорит, — отвечает мне Матриарх, — Не слова надо слушать, а совесть. Марина Л.
– одна из основателей партии «Другая Россия». Мать-героиня Беслана. К тому же она придумала «Марш несогласных». Впрочем, для тебя это не имеет никакого значения.
Как не имеет?! «Марш несогласных»! Я чувствую себя полностью опустошенным. Я так мечтал узнать, кто же придумал «Марш несогласных», чтобы отблагодарить этого человека свободно! За то, что я познакомился с Мишей. И вот вместо этого я… я предал ее. Шчэсливэй подружы, Рома… [75]
— Я не прошел испытание, — виновато вздыхаю я.
— Откуда ж мы знаем, — пожимает плечами Матриарх, — Это нам скажет лишь камень.
И Рецептер показывает мне на валун в центре круга сидящих. Я осторожно прохожу мимо пней.
75
Счастливого пути (пол.)
— Это Соловецкий камень, — поясняет мне Матриарх, — Он определяет правозащитников. Подойди к нему, встань на колени и положи на него ладони. Если, конечно, ты хочешь.
Bсе исполняю как прошено. Снимаю «аляску», кладу ее на пол. Туда же — папаху. Подхожу к святыне, мысленно рукоподаю ей и преклоняю колени. Кладу ладони на шершавую прохладную поверхность. Замираю дыханием.
Вот оно!
Момент просветляющей истины.
Высшая точка самопознания.
Сейчас я узнаю, суждено ли мне жить в условиях абсолютной внутренней свободы, или же мой удел — министерство, Михаила, собственный трейлер в центре Москвы и общечеловеческие ценности. И вечная память о совершенном мною предательстве женщины в рыбном.
И тут начинается.
Соловецкий камень под моими руками слегка вибрирует и нагревается. Приятно.
Я закрываю глаза.
Температура поверхности повышается. Растет амплитуда ее колебаний. Я чувствую, как вокруг меня сгущается тишина. Перестаю чувствовать запах дыма от самокруток. На моей груди греется хьюман райтс вотч.
Соловецкий камень словно бы вырывается у меня из рук. Я пытаюсь охватить его крепче, впиваюсь пальцами в дергающуюся поверхность. Температура уже нестерпима. Грудь жжет хьюман райтс вотч. Мои руки ходят ходуном. Я напрягаюсь всем телом. Пальцы скользят, цепляются за горячую шершавую поверхность и ломаются ногти. Я начинаю кричать.
И внезапно раздается ответный крик. Крик множества ртов. Вопль сотен, тысяч и миллионов разверзнутых глоток. Истошный, полный ужаса, исступленный вой. И я тону в этом крике.
Это кричат жертвы тоталитаризма. И в их крике я слышу все — лай собак, крики охраны, пулеметные очереди и запахи хлорки.
Голоса прокуроров, лязг железных дверей и ночной стук в дверь.
Рык въезжающего во двор автомобиля и топот сапог на черной лестнице.
Запах пота, мочи и кашель туберкулезника.
Звук затвора, звук удара, звук плевка.
Шелест бумаги, скрип пружинной кровати и стук топора.
Далекое ржание тощей лошади, бульканье разливаемой водки и свисток старого чайника.
Скрип половиц, анекдот и прощание.
Школьный звонок, шипение радио и гулкий бух дискотек.
Скрип тормозов, запах мыла и младенческий плач.
Выстрел хлопушки, звон бокалов и сигналы точного времени.
Визг циркулярной пилы, крик петуха и мычание.
Гул стадиона, звонок велосипеда, шипение открываемой банки пива.
Субботний гул пылесоса, блатную песню и пьяное «Горько!»
Сирену «Скорой помощи», и танго, и фокстрот.
Капель. И слово «ухогорлонос». И пение попа.
Запахи леса, мангала и лука.
Телефонный звонок.
И щелк магнитофона.
И рок-н-ролл.
И хрипы в легких.
Шум дождя.
Легкий плач.
И вздох.
И соловьи.
И робкое «не надо».
И «я люблю тебя» шепотом.
И тишина.
Звуки старой, страшной, оскаленной тоталитарной России раздаются словно бы отовсюду, но на самом деле из камня. Кричит Соловецкий камень и дрожит от ужаса в моих почти уже правозащитных руках. Вырывается и температурит. И я все сильнее и сильнее сжимаю его в своих ободранных и обожженных ладонях. И чем сильнее сжимаю я камень, тем сильнее кричит он, сильнее дрожит и нагревается. А вместе с ним дрожит и обжигает меня хьюман райтс вотч.
И вот уже нестерпимо, и не удержать, и я наваливаюсь на камень всем телом, чтобы только защитить его, закрыть, унять этот крик, успокоить его, заткнуть, задушить, задержать, запереть, расстрелять!
И в этот момент Соловецкий камень в моих руках лопается, как куриное яйцо, и ладони мои проваливаются в горячую и липкую жидкость по самые локти.
Я осторожно приоткрываю глаза.
Соловецкий камень как ни в чем не бывало лежит передо мной целый и невредимый. Вокруг все так же витает дым от цигарок членов Хельсинкской группы.