В дверь тихо постучали. Не дожидаясь разрешения, в комнату бесшумно вошел слуга. Руки его скрывались в широких рукавах белого балахона.

– Господин, – заговорил он, отвешивая глубокий поклон, так что Маффео увидел длинную косу, заплетенную на затылке и черной змеей свисающую по спине. – Благородный Джинким, брат и престолонаследник нашего великого и доброго господина Хубилай-хана, просит вас о встрече.

– Приведи его! – ответил Маффео.

Вернувшись во дворец, Никколо сразу занялся своими делами и с тех пор ни разу не поинтересовался состоянием загадочной чужеземки. Вероятно, за книгами, цифрами и расчетами просто забыл о ней. Такой уж он человек – коммерсант до глубины души. Но прихода Джинкима Маффео не ожидал.

Широкими, быстрыми шагами воина монгол вошел в апартаменты Маффео. Явился, как всегда, один. Он не признавал бессмысленной суеты непрерывно следующих по пятам советников, слуг и солдат, которые сопровождали других членов ханского двора. Джинким пользовался ими лишь в исключительных случаях. Ему жаль бедолаг охранников – едва за ним поспевают. Бегут за наследником престола, как стая кудахтающих кур, и так устают, что другим слугам приходится обмахивать их опахалами.

– Приветствую тебя, Джинким, брат великого хана и мой дорогой друг! – Маффео склонился в поклоне, как предписывал протокол. – Что привело тебя в мое скромное жилище?

Последний вопрос – всего лишь проявление вежливости: Маффео знал причину его визита. Кроме того, они друзья и могли бы обойтись без дворцового этикета. Но как-никак Джинким – наследник престола и брат хана. Если что-то случится с Хубилай-ханом, Джинким станет новым правителем, а следовательно, вершителем судеб своих верноподданных. Соблюдение протокола помогало Маффео никогда не забывать об этом.

Джинким ничего не ответил. Гневно наморщив лоб, уставился на слугу, который в это время обстоятельно разглаживал покрывало на постели, шумно орудовал в очаге кочергой, расставлял чашки на низком столике…

– Не верю я этим китайцам, – признался он, когда слуга наконец вышел, закрыв за собой дверь. – Зачем вечно прячут руки в рукавах?

Маффео пожал плечами.

– Наверное, у них такой обычай. Признак благопристойности и скромности.

– Благопристойности и скромности? – Джинким покачал головой, и между бровями у него пролегла гневная морщинка. – Обычай? Они только прикрываются этим словом, а на самом деле так и норовят припрятать в своих рукавах отравленный кинжал или ядовитый порошок, чтобы совершить коварное убийство!

– Думаю, ты несправедлив к китайцам, Джинким, – мягко возразил Маффео.

– Ты так думаешь? А посмотри на эти лица, с их вечными улыбочками! Китайцы ненавидят нас всеми фибрами души! Они как пауки: неделями, годами плетут свои сети, лестью и заверениями в преданности заманивая нас в паутину, а сами только ждут удобного случая, чтобы пустить в ход жало и насосаться нашей крови! – Он сжал кулаки и умолк, пытаясь сдержаться. – Не проходит и дня, чтобы я не пытался уговорить Хубилай-хана: «Удали всех китайцев из дворца, ну хоть из ближайшего своего окружения!» Слишком много они видят и слышат. На своем птичьем языке – не понимает его ни один разумный человек! – легко делятся друг с другом секретами, и никто не заподозрит их ни в чем. Джинким перевел дыхание и умолк. Потом продолжал уже спокойнее: – «А может быть, ты понимаешь, – спрашиваю брата, – о чем они там щебечут у колодца»? Но брат мой только посмеивается надо мною. Говорит: «Сделаю китайцев равноправными подданными своей империи!» Но поверь мне: удалось бы китайцам поработить нас – они не стали бы с нами церемониться. Монголы и китайцы отличаются друг от друга как день от ночи, лето от зимы, земля от неба! Хубилай-хан глуп, если думает, что мы когда-нибудь объединимся – станем единым народом.

Маффео ничего не отвечал, только задумчиво улыбался. Друг его молчит… Тогда он скажет сам:

– И все же день и ночь, лето и зима, земля и небо не могут существовать друг без друга. Это части единого целого. Хубилай-хан – великий человек! Мечтатель, и мечты его…

– Мечтатель или глупец? – перебил Джинким. – Ты можешь называть его как угодно. Для меня это одно и то же.

Маффео только вздохнул. Насколько открыт и терпим Хубилай-хан, настолько замкнут и недоверчив Джинким, его младший брат. Везде видит предательство и заговор. В иные дни Маффео задавался вопросом: почему именно к нему Джинким проникся таким доверием? Может, за взгляд честный и открытый, не такой, как у других многочисленных здесь чужестранцев – китайцев, арабов, евреев, европейцев, – состоящих на службе у великого хана?.. Да нет, вряд ли. И несмотря ни на что, они стали друзьями. Что это – случайность, судьба или трезвый расчет? Никто не ответит на этот вопрос.

– Что привело тебя ко мне? – повторил Маффео, желая перевести разговор в другое русло.

Джинким всегда с горячностью говорил обо всех этих чужеземцах – об их роли при дворе и об отношении к ним брата. Каждый раз, когда он начинал эту тему, Маффео, пусть при этом можно обидеть и его самого, испытывал угрызения совести. Даже чувствовал себя иногда как будто ответственным за всех них – китайцев, арабов, евреев, европейцев, – кто, по убеждению Джинкима, использовал свое положение при дворе хана, чтобы достичь тайных и коварных целей.

– Я пришел к тебе, чтобы поговорить о чужестранке, – отвечал Джинким. – Удалось тебе что-нибудь разузнать о ней – откуда она взялась?

– Нет пока. Еще вчера, как только мы вернулись с охоты, я послал слугу за Ли Мубаем. Тот сразу же явился. Но и он не мог понять, что с ней. По крайней мере не обнаружил на ее теле никаких признаков страшной болезни, угрожающей безопасности нашего ханства. Поставил ей две золотые иглы и ушел. Сегодня вечером, после захода солнца, снова придет и продолжит лечение.