Они стояли не шевелясь, а только дышали. Едва дышали. Он был так близко, что мог поцеловать ее. Так близко, что мог, запустив руки в ее волосы, откинуть назад ее голову и, раскрыв ее губы, целовать так, как целовал прошлой ночью. Она же хотела, чтобы в ней снова вспыхнул гнев. И она не испытывала бы ужаса от того, что может совершить глупость и броситься ему в объятия.

Он стиснул челюсти и сунул пистолет в карман жилета.

– С мистером Дойлом все хорошо?

– Он страдает от переохлаждения. Его нельзя оставить одного на ночь. Я как раз шла заварить чай.

Обойдя мужа, она прошла мимо небольшого обеденного стола и двух стульев с высокими спинками и вошла в крохотную кухню. Плиту она разожгла еще раньше и сейчас поставила на огонь котелок с водой. Она вынула из буфета три чашки, поставила на кухонный стол рядом с плетеной корзинкой, которую принесла с собой, и достала деревянный поднос.

Краем глаза она видела, как Дэвид плечом прислонился к стене и следил, как она наливает кипяток в фарфоровый чайник. Глаза его горели. Сердце Виктории бешено колотилось. Домик был слишком тесен, чтобы они оба могли провести спокойную ночь под его крышей. Наступило неловкое молчание.

– Кому принадлежат собаки, пробегавшие здесь вчера ночью? – спросил он.

– Почти все они одичавшие. Я не могу этого доказать, но думаю, что к их появлению причастен Неллис. Когда я выясню...

Дэвид лишь взглянул на нее, и ее праведный гнев утих. Она была удивлена, что он вообще о чем-то спросил ее. Возможно, она устала бороться одна, и ее обрадовало, что его тоже это беспокоит.

– Ночью дождь перейдет в снег. И если они снова появятся, их легко будет выследить, – сказала Виктория.

– Я и без снега их выслежу.

– Они опасны, Дэвид, – предостерегла его Виктория.

– Как и твой отец. Я предпочитаю иметь только одну собаку у себя за спиной. – Он вошел в кухню и прислонился к кухонному столу.

– Сколько арендаторов у вас осталось?

– Семь семейств. – Она поставила сахарницу на поднос. На тыльной стороне пальцев еще виднелись следы ее падения с лошади. – Несколько лет назад было тридцать семей. Мистер Дойл следит за церковным участком. За парками вокруг большого дома обычно следили четверо.

– Туда ведет только одна дорога?

– Нет, – сказала она, зная, что он задает этот вопрос чисто профессионально, а не потому, что его интересует Роуз-Брайер. И ей стало грустно. Ибо там, на холме, в большом доме находилось все, что она любила. – Одна дорога ведет из долины к большому дому. Есть дорога к северу от лощины, по которой ездят чаще, она идет сюда от Хейлишема и Сейлхерста, а затем к побережью. Есть, разумеется, и тайные тропы в лес и из леса. – Она взглянула на него. – Я все их знаю.

– В случае, если ты задумаешь это, – сказал он, глядя ей в глаза, – я все равно тебя найду, Мэг.

Она накрыла чайник крышкой.

– Потому что ненавидишь меня?

– Между нами никогда не было ненависти. Сейчас я оказался владельцем земли, дома и семьи, которую ты любишь. Как ты это объяснишь?

Виктория вспомнила падающую звезду, которую видела в ту ночь, когда он вернулся, и свое загаданное желание, чтобы свершилось чудо и помогло ей сохранить Роуз-Брайер. Поистине неисповедимы пути Господни.

– Роуз-Брайер действительно стоит спасти, – сказала Виктория.

– И это все, что стоит спасать, Мэг?

– Есть еще поля и сады. Арендаторы прожили здесь всю жизнь. Они считают эту землю своим домом. Ты еще не ужинал? – вдруг спросила Мэг.

– Собираешься что-то приготовить для меня?

– В корзине есть баночка бойзенового джема. Думаю, мы с тобой обойдемся одной ложкой.

Улыбка промелькнула на его губах.

– В таком случае я приготовлю для нас еду, – сказал Дэвид.

– А ты умеешь?

– Дай мне картофелину. Я испеку пирог. Неужели я выгляжу истощенным?

Она остановила взгляд на его плечах, затем быстро оглядела его целиком. Несмотря на все его недостатки, у Дэвида по-прежнему было крепкое тело, вид которого заставлял женщин прибегать к нюхательным солям. И снова в ее голове пронеслось воспоминание о его поцелуе прошлой ночью – том самом поцелуе, который не давал ей уснуть всю ночь.

Молчание становилось напряженным, как натянутая струна, и Виктории неожиданно захотелось извлечь из нее целую симфонию.