Охотник, отведя наконец взгляд, посмотрел поверх голов на высящуюся вдалеке каменную стену с распятым на ней отцом-настоятелем. Ни один монах так и не решился снять Гуарама со скалы, хотя сделать это никто не запрещал.

— Ты избрал довольно забавный способ казни, — нарушил затянувшееся молчание один из Охотников, взглянув через плечо на настоятеля. Затем, вновь впившись глазами в лицо Берхартера, коротко представился:

— Дэфин.

— Энерос, — назвался второй, лениво почесав шею.

— Я — Берхартер, — выдержав небольшую паузу, произнес Охотник и первым шагнул на тропу. — Нам нужно торопиться, кто-то собирается добраться до Камня раньше нас.

Говорить об этом не было нужды — это чувствовал каждый Охотник. Кто-то хотел добыть осколок Пламенеющего Шара. Берхартер был готов к этому и потому не слишком беспокоился. Камень искал простой смертный, который не мог являться серьезной угрозой для планов слуг Незабвенного. Охотники ни секунды не сомневались, что сметут дерзкого со своего пути, даже не заметив этого. Смертные слишком ничтожны, чтобы противиться воле Райгара.

Первым спускался по тропе Берхартер, следом за ним шли Энерос и Дэфин. Поравнявшись с распятым отцом настоятелем. Охотники чуть замедлили шаг и с Удивлением увидели, что грудь Гуарама слабо вздымается, а веки, прикрывающие глазницы, чуть подрагивают. Настоятель был еще жив.

То ли услышав, то ли почувствовав рядом с собой Охотников, Гуарам, громко застонав, приподнял голову. Посиневшие от холода губы раскрылись, и Берхартер услышал обращенные к нему одному слова:

— Да не видеть тебе удачи… Будь проклят!

Охотник схватил Гуарама за волосы и рывком приподнял его голову. Чуть наклонившись, Берхартер прошептал настоятелю в самое ухо, так чтобы не расслышал больше никто:

— Позаботься лучше о своей душе, старикан. Охотник даже не заметил, что слова эти он говорил уже мертвому.

Маленький рудокоп по имени Озенкольт, спрятавшись среди камней, внимательным взглядом провожал медленно спускающиеся с гор три темные фигуры. Они были словно близнецы — одного роста, в одинаковых плащах, ветер трепал их волосы, разбрасывая по плечам жесткие, нечесаные локоны.

Озенкольту эти люди не нравились. Он не знал, кто они — эти ребята совсем не походили на Черных Монахов, хотя и вышли из их пещер. Один показался маленькому рудокопу знакомым, но Озенкольту никак не удавалось вспомнить, где он мог его видеть.

Путники, спускающиеся с гор, были какими-то странными, от них веяло чем-то нелюдским. Озенкольт дождался, пока они скроются за поворотом, и выбрался из своего укрытия. Сначала рудокоп думал последовать за путниками и проследить, куда они направляются, но что-то удержало его от этого. Сделав несколько несмелых шагов, Озенкольт замер и, постояв некоторое время, медленно побрел назад. К дому.

Интермеццо

ГДЕ-ТО НАД ЗВЕЗДАМИ

Негромкая чудесная музыка лилась с потолка, покрытого невероятной красоты фресками. Стены огромного зала были расписаны под стать потолку. Здесь уже почти не встречались фрагменты, на которых неведомый художник изобразил похотливых смертных, любящихся с Вечными в самых неестественных позах. Автор фресок обладал чересчур воспаленным воображением, однако те, кто заказал эти картины, остались довольны. Хотя, похоже, им не было совершенно никакого дела до того, как расписаны стены и потолок.

Гул голосов почти не перекрывал звучания музыки. Изредка слышалось тихое позвякивание посуды да плеск вина, льющегося в хрустальные бокалы.

Мужчина, облаченный в голубой хитон и с диадемой из плавно текущей чистой воды на челе, наклонился к сидящей рядом девушке в прозрачном синем плаще, закрепленном на шее и талии золотыми обручами, и что-то прошептал ей на ухо. Заливистый смех прокатился над длинным столом, заставив собравшихся на миг примолкнуть. Однако разговоры почти тут же возобновились: мало ли о чем могли болтать отец с дочерью — здесь не интересовались чужими секретами.

— Воистину почаще надо нам вот так собираться, — громко произнес стройный юноша, из глаз которого вырывались языки невещественного огня. — Это мне по душе.

— Конечно, Имиронг, тебе бы только веселиться, о делах ты и не думаешь, — откашлявшись, ответил сидящий напротив старик, поглаживая толстую косу, перекинутую через плечо. В волосы его были вплетены пучки сочной зеленой травы, от которой разносилось приятное благоухание.

— Да ладно тебе, Везэльд! — отмахнулся юноша и, в два глотка осушив кубок, полный искрящегося, бордового цвета вина, довольно крякнул. — Какие дела? Вспомни, когда ты сам сотворил что-нибудь в последний раз. С тех пор как мы создали оба мира — поднебесный и Изнанку, — а после заселили их тварями, мы только и делаем, что время от времени безучастно поглядываем на них, позволяя жить самостоятельно.