Решение пришло почти мгновенно. Даже толком не зная, с кем свела его судьба, наемник твердо решил, что не отдаст камень. Слишком долго он сам шел к нему, слишком много исковеркал жизней ради этого треклятого булыжника. Нет, что бы ни случилось, теперь он не отдаст осколок, кем бы ни были эти преследователи.

Вазгер развернулся и побежал. Всадники могли играючи догнать его на открытом пространстве, а потому наемник ринулся не к деревне, а в сторону ближайших деревьев, надеясь под их прикрытием добраться до леса. В какой-то степени это было равносильно самоубийству — Вазгер и без того уже едва шел: все мышцы сковал холод, и, тем не менее, наемник понимал, что скрыться в лесу — его единственный и весьма призрачный шанс на спасение. Шанс, который нужно использовать, во что бы то ни стало.

Бежать было тяжело, и даже не потому, что ноги плохо слушались: очевидно, местность здесь была болотистой и плохо замерзала даже зимой, из-за этого ноги очень скоро начали проваливаться. Сначала совсем немного, почти незаметно, затем по щиколотку. Вскоре появилась и вода. Вазгер уже дважды падал, причем, когда он завалился во второй раз, выставленная вперед рука с легкостью пробила тонкую снежно-ледяную корку и до самого локтя погрузилась в холодную жижу. Наемник ругнулся — до рощицы было еще далековато. Не успел Вазгер подняться и сделать шаг, как его нога резко ушла вниз и провалилась по колено с громким хрустом и чавканьем. Наемник готов был взвыть от досады: как же он сразу не заметил, куда ведет его этот путь? Ведь заболоченную местность можно отличить довольно легко. Видимо, Вазгер на самом деле устал, слишком много сил пришлось потратить ради того, чтобы заполучить наконец камень…

Осколок Шара на груди, казалось, раскалился и теперь обжигал даже сквозь ткань рубахи. Но, Вазгер старался не обращать на это внимания, хотя грудь жгло будто раскаленным железом. Преследователи все приближались, и это заставило наемника припустить еще быстрее, но не успел он пробежать и нескольких шагов, как нога вновь провалилась под лед, а следом! за ней и вторая. Вазгеру стоило огромных усилий вытащить их из холодной чавкающей жижи, но это не помогло ему: сделав еще шаг, наемник вновь провалился в болото, но теперь уже ноги оказались в грязи до самые бедра. Он попытался выбраться, однако с ужасом почувствовал, как проваливается все глубже — медленно, но неотвратимо. Ноги не находили под собой опоры, Вазгера затягивало вниз, и никакие усилия не помогали ему вылезти из ловушки.

Осколок Шара все еще полыхал, хотя и не столь жарко.

— Будь же ты проклят, Кальмириус!.. — в отчаянии пробормотал наемник. — Будь проклята вся ваша поганая власть над Империей! Поступайте теперь как знаете, а мне….

Больше Вазгер ничего не успел произнести. Он еще почувствовал короткий и сильный удар в затылок, а затем навалилась темнота. И не было боли — она просто не успела прийти. Наверное, это можно было назвать милосердием.

Слишком поздно Берхартер увидел, что собирается делать Дэфин, и крик рванулся из его горла уже после того, как тетива, щелкнув, послала вперед длинную стрелу. Девятый Охотник не мог изменить непоправимого, а потому лишь смотрел, как стрела вонзается слуге драконов в затылок, как пробивает голову насквозь и все той же едва уловимой глазом молнией уносится дальше, в сторону рощи. Берхартер видел, как удар бросил посланца Змеев вперед, на хрупкую ледяную поверхность болота, как тело проломило тонкую корку и начало неумолимо погружаться в темную жижу, показавшуюся в разломе и выплеснувшуюся на лед.

— Не-е-ет!!! — не своим голосом завопил Девятый Охотник, с болью и ужасом глядя на тонущего в болоте смертного и на опускающего лук Дэфина, который, казалось, только сейчас понял, что натворил. Слишком поздно.

Берхартер не знал, откуда у него взялись силы, но только рука, уже не дрожа, выхватила из ножен меч. Неизвестно, что двигало Охотником, но навряд ли разум — Берхартер не контролировал себя. Дэфин в последний момент что-то почувствовал, однако сделать ничего уже не успел. Остро отточенный клинок, коротко и резко свистнув, обрушился сзади на шею Райгаровой твари, разрубая позвоночник в выбрасывая Дэфина из седла.

Берхартер почувствовал короткий и сильный всплеск чужого недоумения, ненависти и боли, а потом… Потом все внезапно исчезло, и Охотник понял, что остался совершенно один.

Тело слуги Великих Змеев уже скрылось в болоте, и Берхартер знал, что вместе с ним навсегда исчез и осколок Пламенеющего Шара, ради которого было пройдено столько нелегких испытаний. Охотник все еще чувствовал присутствие камня: казалось, протяни руку — и вот он, однако теперь осколок был надежно скрыт и от смертных, и от Вечных, навсегда исчезнув в глубинах болота. Исчез, унеся с собой надежду выполнить приказ Незабвенного, но сейчас Берхартер уже не думал об этом. Райгар остался где-то в прошедшей жизни, он был реален, но все же очень далек. Райгар был Хозяином и создателем, однако даже он не мог предусмотреть всего.

Берхартер взглянул на Дэфина. Тот лежал в снегу, широко раскинув руки и пустым взором глядя в небо. Один глаз его был широко раскрыт, другой чуть сощурен, из-за чего лицо Охотника приняло слегка ироничное выражение, словно Дэфин даже после смерти продолжал с издевкой относиться к Берхартеру. Во взгляде мертвых глаз не было ожидаемого укора — только ирония. И пустота.

Девятый Охотник постоял какое-то время возле тела. Он знал, что должен что-то сказать, он слишком хорошо помнил слова Дэфина, произнесенные им после смерти Энероса, но все-таки не мог заставить себя нарушить тишину, воцарившуюся здесь.

Смежив веки, Берхартер медленно покачал головой и вновь посмотрел на тело Дэфина.

— Упокойся с миром, — неожиданно для самого себя прошептал Охотник и отвернулся. — Прими, Незабвенный, создание твое…

И все, больше ни слова. Над болотом вновь распластала свои крылья тишина, лишь шорох ветра да шелест снега под ногами нарушали ее.

… Он взобрался в седло и в задумчивости пришпорил лошадь. Впереди был очень долгий путь — путь домой, если только дом все еще был у него. Он не знал, что стало с Обителью, но должен был во что бы то ни стало вернуться в Северные горы, он чувствовал себя обязанным сообщить о случившемся. Райгару? Братьям по вере? Кто знает?