Если Валентина и кружил лесной бес, он вволю похохотал над объектом. Как этот крепыш, грудь полногрудая и сплошь в паутине, живот арбузиком, тоже в трухе, под ним матрасно-полосатые трусы дедовского — до колен — покроя развеваются, кепочка-волан козырьком набок сбилась, в каждой руке по ведру грибов, с вытаращенными глазами — для лучшей в сумерках видимости, — как он, семеня грязно-белыми кроссовками, носится туда-сюда по полям, лугам и перелескам.

— Васька! Колька! — кричит охрипшим голосом.

Вокруг темнеет. Дождик не перестает. Сеет и сеет грибной. Да Валентину не до них. Хотя ведра с будущей икрой не бросает. Раза два упал, рассыпал. Почти на ощупь собрал сырье для любимого блюда. То есть, надежду на спасение Валентин не терял. Правда, в один момент согласился с мыслью, если и удастся выйти сегодня к людям, то не больше чем в трусах и кепочке. После чего поставил ведра на дорогу, с остервенением уничтожил на груди, животе, ляжках и других сладких местах полчища комаров, подхватил ведра и, не отвлекаясь на поиски штанов, зашагал по дороге в направлении Турецка.

Бес, ответственный в тот день за грибную охоту Валентина, сучил от радости ногами. Славно он мозги запудрил поднадзорному клиенту.

Крякнул от досады, лишь когда на часах стрелки отметили четверть первого. В этот исторический момент Валентин закричал на всю ночь:

— Ура!!!

Темнота, что была прямо по курсу, замигала огоньками. Валентин побежал к ним. Но когда лесная дорога уперлась в асфальт, озадаченно присвистнул.

«Ё-мое! Это ведь Сучки!» — с ударением на последнем слоге удивился Валентин.

Да уж — вышел он не к Турецку, как планировал, а, дав 180-градусного кругаля, уперся в Сучково. И прямо в пекарню.

— Тетенька, дай хлебца пожевать! — впавшим в детство голосом попросил Валентин, толкнув дверь буханочного производства.

— Ты откуда, дяденька, такой голенький? — спросила «тетенька», что была никак не старше Валентина. Зато формами опережала полуночного гостя. Пышная да щекастая, румяная, как из бани.

— По грибы ходил, — объяснил Валентин.

— Это что — нынче опята, когда в трусьях, лучше попадаются?

— Заблудился.

— Слышал песню: «Я в трех соснах заблудилась! Ты в трех соснах блуданул!»

Пожевав хлебца, Валентин описал «тетеньке» бедственное положение:

— Сыновья под Турецком в лесу остались, запаниковались поди уже!

— Потеряли родителя, который штаны проблудил! Пошли, грибничок. А вот одеть тебя не во что.

Под окнами стоял мотоцикл. «Тетя» лихо завела трехколесный транспорт.

Они издали услышали шум поисковых работ. Рычанье мегафона. Выстрелы из ружья.

— Здесь останови, — попросил Валентин «тетю».

Он сробел: вдруг впереди жена. Чревато последствиями — влететь под суровые очи в трусах с пышной дамой на мотоцикле… Доказывай потом, что не блуданул, а заблудился.

Ночь стреляла, орала, свистела. Время от времени рявкал мегафонный голос. В ручной усилитель пьяно горланил брат Иван: «Внимание! Валентин! Даю ориентир». И стрелял из ружья. Вдруг скомандовал в тот же мегафон: «Поднять вертолеты!»

«Они что и МЧС организовали? — ужаснулся Валентин и побежал на голоса. — Это сколько денег за „вертушки“ платить?!»

В центре поисков светили фары машин. В кустах мелькал фонарик, оттуда доносился жалостный голос жены: «Валя! Валя!» И слезливый сестры: «Брат! Мы здесь!»

«Как это она пошла на убытки, бросила шандычный пост?» — подумал Валентин.

Подкатила машина кума.

«В Турецке его нет, я всю деревню обегал», — доложил Петя.

— Поднять вертолеты! — снова замегафонил брат.

— Кого потеряли? — вышел на свет Валентин.

— Нашелся! Нашелся! — закричали сыновья.

— Внимание! — мегафонно продублировал их Иван. — Поиски закругляются. Объект найден без штанов!

— Валечка! — в слезах радости бросилась на шею сестра. — Родной! Больше не буду торговать шандыком! Бога молила вернуть тебя и поклялась, найдем живым — не торговать!

— Дак я же сам нашелся!

— Все равно не буду!

— А ты, кум, не клялся не голосовать за дерьмократов?

— О политике ни слова! — тискал в объятиях друга Петя. — С тебя что, брючата русалки сняли?

— В лесу русалок нет, — никак не мог наговориться в мегафон Иван, большой книгочей, — это его ундины до трусов разобрали.