Девушка застонала, когда его теплый язык проник в ее рот, а в животе разлилось тепло. Сильная рука стиснула ее талию. Господи, все это было как в ее сне!

Нет, совсем иначе! Разве какой-нибудь сон мог сравниться с этим!

Кэрли пошевелилась в седле, ее соски, прижатые к мощной груди испанца; набухли и отвердели. Рамон ласкал ее через блузку, сжимал грудь, мял своими пальцами. Потом рука скользнула вверх и коснулась обнаженной кожи над глубоким вырезом.

— Рамон, — прошептала Кэрли, — пожалуйста…

Хриплый стон вырвался из его горла. Он снова поцеловал ее крепко и страстно, потом отпрянул, учащенно дыша и глядя на Кэрли потемневшими глазами.

Она облизнула распухшие губы, пытаясь преодолеть прокатывавшуюся по телу горячую дрожь.

— Я не думала, что ты хотел… ты не должен… ты сказал, что я в безопасности.

У него заходили желваки.

— Si, querida. Ты права. Я не должен был делать этого. Я совершил глупый и опасный поступок.

Он развернул Кэрли в седле и молча подъехал к двуколке.

— Сеньорита убедила меня, что ей лучше ехать с вами. — Рамон помог Кэрли спуститься на землю.

Она чувствовала, что ее щеки горят, а сердце стучало так громко, что все, вероятно, слышали удары, но Кэрли подняла голову, расправила плечи и решительно забралась в двуколку. Женщины промолчали. Гнедая потащила тяжелую деревянную повозку по узкой тропе.

Вся трепеща, Кэрли бросила взгляд на Рамона. Он ехал с мрачным, непроницаемым лицом.

Сердится ли он? Если это так, то она надеялась, что его гнев скоро пройдет. Пока она оставалась в Льяно-Мирада, Рамон де ла Герра полностью распоряжался ее жизнью: мог отпустить на свободу или убить.

Или овладеть ею. В любое удобное для него время и где угодно. Он только что доказал это.

Дрожь пронизала девушку — на этот раз холодная и неприятная. Кэрли не забыла, как жесток и безжалостен бывает испанец.

Она помнила и свои ощущения в тот миг, когда Рамон целовал ее.

Господи, если бы она поддалась страсти, дядя никогда не простил бы ее! Кэрли потеряла бы невинность, и дядя Флетчер стыдился бы ее. Возможно, он даже прогнал бы ее. Но Кэрли некуда было идти, не к кому обратиться за помощью. Она боялась думать о том, что может остаться в одиночестве, тоскуя по дому и близким.

Сейчас девушке еще сильнее, чем прежде, захотелось убежать и вернуться на ранчо дель Роблес, К безопасности и новой жизни, которую она только что начала.

Следя за тем, чтобы Кэрли не догадалась, по какому пути удирать, Рамон доставил женщин в лагерь. В дороге Санчес говорил мало, но не раз с осуждением смотрел на него.

— Не упрекай меня, — сказал ему Рамон, когда они остались одни. — Я хотел лишь преподать ей урок, но кое-что понял сам.

— О? И что же?

— Я не могу полагаться на себя, находясь с этой gringa. Sangre de Christo [37] , Педро, я не помню, когда хотел женщину так сильно!

Старый ковбой улыбнулся:

— В американке горит огонь, verdad [38] ? Она красива, горда и сильна. Двадцать лет назад я едва ли устоял бы перед ней. Тебе надо решить, как поступить с этой девушкой, Рамон.

— Чтобы сохранить свою свободу, я должен держать ее здесь.

— Возможно, если бы ты объяснил кое-что… рассказал ей правду… она взглянула бы на все иначе.

Рамон усмехнулся:

— Эта женщина — gringa. Она никогда не примет сторону калифорнийца, враждующего с ее родней.

— Не знаю, прав ли ты. За мою долгую жизнь я видел и более странные вещи и понял, что правда — это средство убеждения, которое часто преодолевает расовые и религиозные границы.

Рамон покачал головой. Должно быть, Санчес стареет. Подумать, что девушка прислушается к его словам и он может доверить ей тайну, — на такое способен только безумец.

Однако эта мысль не давала ему покоя. На следующий день он отправился на ранчо Лас-Алмас, решив держаться подальше от Кэрли, но каждый вечер вспоминал, как целовал ее, и воображал, как мог бы заниматься с ней любовью. А между тем Рамон постоянно вспоминал слова старого друга.

Если бы ему удалось убедить ее! Если бы она поверила правде о своем дяде! Тогда Рамон отпустил бы ее на ранчо дель Роблес, его проблема разрешилась бы и со временем он забыл бы Кэрли.

Ну что ж, вернувшись в лагерь, он попытается сказать ей правду. Да и чем он рискует?

Рамон вздрогнул, подумав о том, что может потерять жизнь, если по глупости доверится девушке.

Идея возникла неожиданно, очевидно, благодаря женскому инстинкту, который Кэрли совсем недавно обнаружила в себе.