Санчес понял, что спорить бесполезно: Рамон останется здесь.

— Я выполню твою просьбу.

Четыре дня Рамон де ла Герра не отходил от постели Кэрли, но ей становилось все хуже. Ее дыхание было неровным и поверхностным, как у Андреаса перед смертью. Испанца терзали угрызения совести.

Индейская женщина появилась на второй день. Ее звали Траушна, или Голубая Сойка. Калифорнийцы величали ее Лина — это имя она получила при крещении в миссии. Худая и темнокожая, с длинными прямыми черными волосами и челкой на лбу — такую прическу носили почти все индейские женщины, — она отличалась тонкостью и мягкостью черт. Лина разменяла третий десяток и считалась шаманом, ибо унаследовала этот дар от предков.

Она взялась за работу, не обращая внимания на Рамона. С помощью ступы и пестика растолкла в порошок сухие лимонные листья, сделала отвар и принялась поить им девушку. Приготовив чай из березовой коры, заставила больную пить его каждый час. Лина растерла грудь Кэрли мазью, в состав которой входили сало, измельченные семена красного перца и жареные семена лютика, затем помахала над бледным лицом девушки веером из орлиных перьев.

К четвертому дню Рамон почти потерял надежду. Индейская женщина вернулась в деревню, сказав ему, что сделала все возможное, но, если к завтрашнему утру состояние Кэрли не улучшится, надо звать священника.

В два часа ночи лампа еще горела на маленьком столике возле старой железной кровати. Рамон не мог уснуть. Он едва прикасался к еде. Мысль о том, что еще одна смерть окажется на его совести, была нестерпима — к тому же умирала молодая девушка. Спазм сжал его горло.

Madre de Dios, он не хотел этого! Если бы он не потерял голову от горя! Если бы только мог подумать, справиться с душевной болью! Лучше бы он оставил ее на ранчо дель Роблес.

С невыносимой тяжестью на сердце, измученный, Рамон согнулся на своем стуле, уперся локтями в колени, переплел пальцы, опустил на них подбородок и начал тихо молиться.

Кто-то звал ее. Кэрли едва слышала тихие слова, ласковые и нежные. Голос был глубоким, грудным, красивым. Он взывал к Деве Марии, святому Иоанну, небесным ангелам: «Пожалуйста, пусть малышка выживет».

Завороженная этим настойчивым голосом, она облизнула сухие губы. Говорили по-испански, Кэрли смутно поняла это. Грудной тембр голоса словно ласкал ее. В глубине сознания девушки что-то зашевелилось, ей захотелось открыть глаза, увидеть источник таких привлекательных звуков.

Она прислушалась к бархатному мужскому голосу, то требовательному, то молящему. Он был как бальзам Для ее усталой души. Кэрли не терпелось взглянуть на мужчину — вдруг он так же красив, как его голос.

Собравшись с силами, она открыла глаза. Возле ее кровати тихо молился черноволосый мужчина. Таким Кэрли и представляла себе его: прекрасный высокий лоб, тонкий прямой нос, волевой подбородок, чувственные губы, густые темные ресницы. Он слегка наклонил голову, поэтому волосы упали на лоб. На щеках блестели слезы.

— Не плачь, — попросила девушка так же нежно, как говорил он. — Не плачь… ты слишком красив… чтобы плакать.

Он вздрогнул и замер. Потом заговорил по-испански так быстро, что Кэрли ничего не поняла. Однако его ослепительная улыбка заставила улыбнуться и ее.

— Сhiса [30] , — тихо сказал он. — Наконец ты вернулась к нам!

Она внимательно посмотрела на него: лицо мужчины дышало добротой и силой.

— Я… так устала, — прошептала девушка, облизывая губы. — И еще я голодна. Мне можно поесть?

Он поднялся — высокий, стройный, широкоплечий.

— Si, конечно, можно. Сейчас принесу. — Рамон потрогал ее лоб, с облегчением вздохнул и пожал руку Кэрли. — Не двигайся. Я быстро вернусь.

Улыбнувшись, девушка плотнее закуталась в плед. Как приятно, что он ухаживает за ней! К тому времени как она проснется, этот человек уже принесет ей что-нибудь вкусное.

Когда Рамон вернулся с миской теплого бульона, Кэрли Мак-Коннелл спала. Лихорадка у нее прошла. Значит, его молитвы услышаны! Теперь он не сомневался, что девушка поправится.

Вздохнув с глубоким облегчением, Рамон вдруг ощутил усталость. Он поставил поднос на комод, устроился на стуле и задремал. Его разбудил Педро, постучавший в дверь. В окнах уже брезжил рассвет, но комнату еще наполняла ночная прохлада. Рамон поднялся со стула, потянулся, потом, присев на корточки, поворошил затухающие поленья.

— Жар спал, — сказал Рамон Санчесу. — Думаю, она поправится.

Педро перекрестился:

— Возблагодари Святую Деву.

— Я уже сделал это, — ответил Рамон и впервые за неделю усмехнулся.