– Все это, конечно, нравится юному балбесу! Они же уничтожат его. А когда все кончится, сложат свои головы, а заодно угробят и Монмаута, – закончила за него Аннунсиата.

– Но сейчас у них появилась другая идея. Они хотят убедить короля развестись с королевой и жениться на протестантской принцессе. Теперь они и королеву обвиняют в причастности к заговору с целью убийства короля...

– Боже мой! Но даже чернь не поверит этому. Ведь королева любит его до безумия.

– Толпа верит в Оутса, как в заступника и защитника. А говоря о защитниках, я думаю о том, что, как только король согласится на развод, Шейфтсбери тут же бросит Монмаута. Если бы у короля и родился сын, он, скорее всего, умер бы во младенчестве, чтобы понадобился лорд-протектор...

– А Шейфтсбери как раз тот, кто нужен для такой работы. Он так думает? – спросила Аннунсиата.

План Кловиса сработал: разозлясь, Аннунсиата хотя бы на мгновение забыла о болезнях и страхах.

– Он и вся его свора – дураки! И не знают короля. Больше всего на свете он заботится о своем троне. А его трон опирается на закон. Он никогда не разведется с королевой, не узаконит Монмаута, не сошлет герцога, даже под страхом смерти.

– Можете в это верить, – сказал Кловис.

– Я это знаю, – отрезала Аннунсиата.

– Но в Лондоне не найдется ни одного вига, который согласился бы с вами.

Наступило молчание, вскоре прерванное полувздохом-полустоном Аннунсиаты:

– Ох, Кловис, когда же я отсюда выйду? Что со мной будет? Я умру?

У Берч перехватило дыхание, а Кловис быстро сказал:

– Конечно, нет. Не падайте духом. Вас обязательно освободят, просто надо еще немножко потерпеть.

Аннунсиата не отреагировала на эти слова.

– Вы знаете, – сказала она, поднимая глаза к потолку, – как раз надо мной находится комната, где Анна Болейн провела последние часы. Святая Матерь! Это место так ужасно! Я выглядываю из окна, представляю себе ее казнь и думаю...

– Выбросьте это из головы! – строго прервал ее: Кловис, подумав, что произнесенные слова дают мыслям новый толчок.

Аннунсиата снова закашлялась и после приступа выглядела измотанной вконец. Она поудобней устроилась на стуле и спросила:

– Как там Хлорис? Приглядывает за моими собаками? Они скучают обо мне? Кловис, скажи ей...

Но в этот момент открылась дверь и стражник сказал:

– Ваше время кончилось. Вы должны сейчас же покинуть помещение.

Кловис с радостью встал, а Берч проводила его до двери, успев шепнуть:

– Госпожа очень плоха, сэр. Боюсь, она уже никогда не поправится, если еще задержится здесь.

– Я сделаю все, что в моих силах, – ответил Кловис. – Прошу тебя – береги ее!

Элизабет жила в страхе, боясь собственной тени. Тяжесть вины так давила на ее разум, что временами казалось, будто все окружающие видят на ее челе каинову печать. Снова и снова она мысленно возвращалась к тому моменту, когда бросила в огонь камина травы, которыми наделила ее старая кружевница, позволив затаенным желаниям превратиться в явь. Она проделала это трижды, как и учила старуха, с каждым разом умножая свою вину и замутняя душу. Теперь она стала изгоем, и нет ей прощения. Временами Элизабет истерически рыдала, временами находилась в полной прострации, глядя в никуда. Она желала Аннунсиате зла, и вот теперь ее арестовали за измену и провели через темный портал в Тауэр, где она томилась, ожидая суда. Ральф говорил, что до суда дело не дойдет и король спасет ее, но Элизабет знала лучше: Аннунсиате никогда оттуда не выйти, потому что она умирает от лихорадки в сырой и гнилой камере.

Элизабет все чаще оставалась в своей комнате, не выходя даже, к столу. Слуги не очень над этим задумывались, списывая ее затворничество на большой срок беременности, что спасало от излишних вопросов. Но между собой они до сих пор судачили о том, что она так и не ходит в часовню. Элизабет тянула с этим, поскольку надежды на то, что можно пойти на исповедь, раскаяться и получить прощение, не было, она знала: это невозможно – ее вина была слишком велика. Вот почему она не покидала свою комнату, меряя шагами пол, рыдая, стискивая руки, выглядывая из окна на серое облачное ноябрьское небо.

Ее ребенок появится в ближайшие недели, а тогда... Что тогда? Как ей жить дальше с осознанием своей вины? Мысли безнадежно крутились в поисках ответов на одни и те же вопросы, пока, наконец, ответ не нашелся сам. Ведьма сказала, – а то, что она была ведьмой, стало очевидным, – что смерть одной из них – жизнь для другой.

Но ее дитя, ее дитя?

«Один поток ветра несет вас обеих...»

Их с Ральфом ребенок!

«Но одна из вас должна умереть. Жизнь одной – смерть для другой».

Элизабет нашла бумагу и перо, села у окна, медленно и аккуратно разложив перед собой чистый лист. Жизнь приобрела смысл. Свежий сладкий ветер весны, зеленая трава, солнце, осушающее слезы... Но она должна искупить вину. Бог ей судья! Он воздаст по справедливости и ей, и ее ребенку. Элизабет подвинула к себе лист, ощущая шевеление младенца в чреве.

Суд над Аннунсиатой состоялся в декабре. Виновный Кольман и ряд невиновных иезуитских священников уже получили высшую меру наказания, но Аннунсиата, проведя шесть недель в тюрьме, была слишком слаба телом и духом, чтобы испытывать сильный страх. Все было, как во сне. Она даже не ждала, что когда-нибудь ее вызовут в суд, и жила надеждой, что король спасет ее, не доводя до этого дело. И то, что сейчас она стояла перед судьями, заставляло ее поверить в свою обреченность. Призрак Анны Болейн неотступно преследовал Аннунсиату, потому что в семье было хорошо известно, как Нанетта Морлэнд провожала эту несчастную королеву на суд, а чуть позже – на эшафот.