Воронцов отодвинул стул и встал.

– Пойдем наверх…

Катер переправил их обратно на «Валгаллу».

– Пойдем ко мне. Перекусим, по паре рюмок выпьем, а то я здесь как настоятель женского монастыря существую. Скучно.

В служебной капитанской каюте, двухкомнатной секции, примыкающей к ходовой рубке, они сели вдвоем за довольно скромный, только с консервами и холодными закусками стол – Шульгин не хотел перегружаться перед намеченным праздничным ужином, а Воронцову вообще было все равно что есть. Дмитрий, будто забыв, о чем они с Шульгиным разговаривали на броненосце, стал рассказывать о своих нынешних заботах:

– Союзнички перед уходом из Севастополя в прошлом году взорвали машины на всех броненосцах, кроме «Алексеева» и «Победоносца». Отремонтировать их силами морзавода практически невозможно. В Николаеве и то на год работы с нынешними мощностями. Если не больше. Большевики в нашей реальности возились-возились, да так и бросили. В двадцать втором – двадцать четвертом году все пустили на слом. Там ведь надо палубы вскрывать, надстройки практически демонтировать, котлы и прочее заново изготовить, установить и снова весь верх собрать. А я вот придумал, как из положения выйти…

И соскучившийся по общению Воронцов начал увлеченно рисовать прямо на крахмальной салфетке толстым карандашом.

Положение и настроение капитана Шульгин понимал. Во-первых, он сейчас занимался любимым делом, а во-вторых, довольно долго уже был предоставлен самому себе.

Из всей компании Воронцов по-настоящему дружен был только с Левашовым, с которым проплавал на стотысячетонном балкере больше пяти лет, Дмитрий старпомом, а Олег инженером-электронщиком. А с прочими у него были пусть и приятельские, но подспудно напряженные отношения. Человек изощренно-остроумный, Воронцов почти всю сознательную жизнь был вынужден проводить в специфической среде военно-морского и торгового флота, где большая часть его достоинств почиталась недостатками, а более или менее прилично существовать он мог, только культивируя ему самому не слишком приятные черты своего характера. И все равно не смог подняться выше звания капитан-лейтенанта и командира маленького тральщика в ВМФ (хотя и награжденного двумя орденами за абстрактное мужество при разминировании заминированного нашими же минами Суэцкого канала), а потом застрял в утомительной должности старпома без реальных шансов стать капитаном.

По всему этому он, не подавая вида, что это всерьез, шутливо, но изощренно соперничал с Новиковым за лидерство в их маленькой колонии на планете Валгалла и совсем отошел от активных дел, получив под командование пароход того же названия.

Такой вариант устраивал всех, особенно когда Дмитрий, устранившись от большой политики, добился у Врангеля карт-бланша на восстановление превращенного в металлолом Черноморского флота. Не претендуя на военное руководство им. Просто как подрядчик-любитель вроде англичанина Кокса, для собственного удовольствия и за свой счет поднявшего со дна бухты Скапа-Флоу затопленный там германский «флот открытого моря».

Хотя, конечно, планы у Воронцова были куда более честолюбивые. Подобно Берестину, реализовавшему в двух войнах свои врожденные способности полководца, не менее волевого, но гораздо более здравомыслящего, чем Жуков, и Дмитрию хотелось проверить, основательны ли его претензии на имя флотоводца. Ведь с раннего детства Воронцова возмущали и заставляли страдать столь очевидные просчеты и ошибки людей, увенчанных адмиральскими погонами, но приведших Россию к позору Порт-Артура, Цусимы, Таллинской эвакуации и прочим эпизодам Отечественной войны, в результате которых первоклассная некогда морская держава превратилась в страну, имеющую самый дорогой и самый бессмысленный флот в мире.

Вот и сейчас Воронцов начал объяснять Шульгину собственные технические замыслы, не имеющие, как казалось Сашке, отношения к тому, о чем они только что говорили.

Шульгин в военно-морских делах понимал крайне мало. Те броненосцы, что восстанавливал и надеялся модернизировать Воронцов, были знакомы ему только по иллюстрациям к прочитанной в детстве «Цусиме».

Однако постепенно до него стало доходить. Они ведь делали с Воронцовым одно и то же дело, только с разных сторон. Отчего сейчас Дмитрий и щурился, как сытый и довольный жизнью домашний кот.

– Значит, ты согласен, что этих ребят следует проучить раз и надолго?

– Вот, к чему я и подвожу. Раз уж мы тут оказались, отчего не исправить наконец вопиющую историческую несправедливость?.. Босфор с Дарданеллами и Константинополем, они чьи, в самом-то деле?

– Наконец-то единомышленник нашелся, – довольно осклабился Шульгин. – А что? Сейчас в Турции крутая война идет, греки чуть не треть территории захватили, проливы – якобы международная зона, в оккупации которой мы не участвуем, хотя и имеем полное право… Так вот я и подумал, что, если англичане вдруг на нас нападут?…

– Вполне свободно могут. Они там у себя на острове вообще со странностями. С чего им было «Гебена» с «Бреслау» в проливы пропускать, когда могли их своим флотом только так в Средиземном море раздолбать? А теперь запсихуют вдруг и на нас накатят? Особенно если «Система» того пожелает.

Шульгин вздохнул. Ко многому он уже привык за минувший год, только не отучился удивляться, как все туже закручивается пружина событий, вроде бы независимо от их воли, но и неотвратимо. Но, может быть, так и надо? Чтобы до упора. А там уж как выйдет.