Шрифт:
Оплетенный всеми этими уловками, мой отец ею одной дышал и лишь на нее глядел.
Она сперва притворялась, будто смотрит на меня как на сына, и этим покорила Аристиппа. Не раз она подходила ко мне, целовала и постоянно выражала свое удовольствие от моего присутствия. Я допускал это, не подозревая, в чем тут дело, но все-таки удивлялся такому материнскому ко мне расположению. Когда же стала она приближаться с большей решительностью, когда жарче, чем подобало, стали ее поцелуи, а взоры покинула скромность, тогда все это вызвало во мне подозрения, я начал избегать ее и отталкивал, когда она подходила. А остальное… но к чему мне надоедать вам подробностями? Рассказывать ли о тех соблазнах, к которым она прибегала, об обещаниях, которые она давала, то называя меня деточкой, то сладчайшим, а то так своим наследником, и сразу затем душенькой, – словом, мешала прекрасные имена с обольстительными и наблюдала, на что я больше поддаюсь. Таким образом, при посторонних прикидывалась она родной матерью, а при укромных встречах явно показывала, что влюблена.
Наконец произошло вот что: во время празднования Великих Панафиней, когда афиняне посылают по суше корабль Афине (я был тогда эфебом), я, пропев обычный пэан в честь богини [14] и приняв положенное участие в шествии, как был одет, в том же плаще и с теми же венками, отправляюсь к себе домой. Демэнета была уже вне себя, чуть увидала меня, и, не прикрывая своей влюбленности никакими уловками, гонимая явной страстью, подбежала и обняла меня.
– О мой юный Ипполит, о сын Тезея! [15] – восклицала она.
14
В первый месяц аттического года (середина июля – середина августа) раз в четыре года справлялся главнейший афинский праздник в честь Афины, покровительницы города – Великие Панафинеи. Он продолжался несколько дней и сопровождался различными состязаниями. 28-го числа указанного месяца в торжественной процессии богине подносили пеплос – роскошную одежду для ее статуи, вытканную избранными афинскими женщинами. Пеплос развешивали в виде паруса на модели корабля и провозили по главным улицам города в Акрополь, в святилище богини. В процессии участвовали и юноши, в военном одеянии.
Эфебами назывались юноши, достигшие восемнадцати лет, то есть совершеннолетия, и отбывавшие военную службу до двадцатилетнего возраста. В памятниках искусства эфебы изображаются с коротко остриженными волосами, в противоположность мальчикам и зрелым людям. Таким мы и должны представлять себе Кнемона. Он был тогда одет по-военному, в коротком плаще.
Пэан – хоровое торжественное песнопение.
Шествие в честь Афины – тема знаменитых скульптур на фризе Парфенона.
15
Рукописное предание здесь подверглось порче. Демэнета, как и всякая афинская женщина, не могла не знать сказания о Федре, Ипполите и Тезее, даже если романисту угодно было отнести действие своего романа ко времени до создания Еврипидом его трагедии на этот сюжет (поставлена в 428 г. до н.э.), которую Гелиодор здесь пересказывает на свой лад: Демэнета – Федра, то есть мачеха, влюбившаяся в своего пасынка, Аристипп – Тезей, ее муж; Кнемон – Ипполит. Если Демэнета могла назвать Кнемона Ипполитом, то совершенно не подходит к нему ее восклицание, которое дает рукопись: «Тезей мой», – то есть тот самый ее супруг, которому она готова изменить. В переводе мы переменили это на несколько более удовлетворительное, хотя тоже не вполне: «сын Тезея». Демэнета не могла не знать трагической развязки сказания о Федре: проклятие Тезея, гибель Ипполита, самоубийство Федры. Тут одно из двух: или приходится считать восклицание Демэнеты неуместным и отнести его за счет порчи текста, или же, напротив, считать это тонким психологическим штрихом романиста: исступленная женщина сама не знает, что говорит, она вне себя, но, быть может, смутно предчувствует трагический исход своей страсти.
Представляете ли вы, в каком я тогда был состоянии, раз я и сейчас краснею, рассказывая об этом?
С наступлением вечера мой отец отправился обедать в пританей [16] , где по случаю торжественного праздника и всенародного пиршества собирался провести всю ночь. Демэнета явилась ко мне ночью и пыталась добиться кое-чего запретного. Я всячески противился ей, отбивался от всех ее ласк, обещаний и угроз. Она тяжело и глубоко застонала и удалилась, но одну только эту ночь пропустила, проклятая, а потом начала против меня свои козни.
16
…обедать в пританей… – От каждой из аттических фил (вначале родовых, затем территориально-политических общин) выбирались пританы, председательствовавшие по очереди в совете и народном собрании. Здание, где заседали пританы, называлось пританей. Там же они получали питание за счет государства.
Прежде всего она тогда не встала со своего ложа, а когда пришел отец и спросил, что это значит, она притворилась нездоровой и сперва ничего не отвечала, когда же он стал настаивать и несколько раз спросил, что с ней такое:
– Этот юноша [17] , – промолвила она, – наше общее чадо, к которому я была ласковее даже, чем ты (боги тому свидетели), по некоторым признакам заметил мою беременность. Я это до сих пор от тебя скрывала, пока не узнаю наверное. Он выждал твоего отсутствия и, когда я, по обыкновению, увещевала его, призывала быть скромным и поменьше думать о гетерах и попойках (ведь не укрылось от меня, что так он проводит время; тебе я не открывала этого, чтобы не подозревали, будто я ему действительно настоящая мачеха), – так вот, когда я говорила ему об этом с ним наедине, чтобы не заставлять его краснеть, – но мне стыдно рассказывать обо всех его дерзостях на твой и на мой счет, – он пяткой ударил меня в живот, вот почему ты видишь меня в таком состоянии.
17
Текст здесь испорчен.
Отец, услыхав это, ничего не сказал, ни о чем не спросил, не пытался защищать меня, уверенный, что не станет лгать на меня женщина, которая так ко мне относится. Сейчас же, немедленно, встретившись в одной из частей дома со мной, еще ни о чем не подозревавшим, он стал бить меня кулаками и, призвав слуг, велел истязать бичами, а я не понимал даже того, что знают обычно, – за что же меня бьют?
Когда отец утолил свою ярость, я спросил:
– Отец, если не раньше, так хоть теперь я вправе узнать причину этих побоев.
– Что за притворство! – воскликнул тот, рассвирепев еще больше. – Он хочет узнать от меня про свои нечестивые дела!
И, повернувшись спиной, отец поспешил к Демэнете. А та – ведь она еще не насытилась – начала плести против меня свой второй коварный замысел вот как.
Была у нее молоденькая служанка, Тисба, умевшая играть на кифаре и недурная собой. Ее-то Демэнета и напустила на меня, велев ей притвориться, будто она в меня влюблена; и, представившись внезапно влюбившейся, Тисба, столько раз отталкивавшая меня, когда я пытался ее прельстить, теперь всячески стремилась привлечь меня взглядами, кивками, знаками. А я, простачок, поверил, будто сразу сделался красавцем. Кончилось тем, что я принял ее в своей спальне ночью. Тисба пришла и во второй раз, и опять, а потом приходила постоянно.
Как-то раз я настойчиво предостерегал Тисбу, как бы не проведала обо всем госпожа.
– Кнемон, – возразила Тисба, – мне сдается, ты уж слишком недалек. Вот ты считаешь, что плохо будет, если меня, служанку, купленную за деньги рабыню, изобличат в связи с тобою. Ну, а какой же кары, по-твоему, достойна женщина, которая, называя себя благородной, имея законного сожителя, зная, что смерть положена за беззаконие, все же распутничает?
– Перестань, – возразил я. – Мне не верится.
А Тисба на это:
– Если хочешь, я предам тебе распутника на месте преступления.
– Если тебе так хочется, – сказал я.
– Уж как не хотеть, – отвечала Тисба, – раз это ради тебя, так тяжко оскорбленного ею. Да не меньше и ради себя самой: я ведь тоже каждый день до крайности страдаю, когда она ни за что вымещает на мне свою ревность. Ну-ка подумай и будь мужчиной.
Я обещал держать себя таким образом, и только тогда она удалилась. На третью ночь после этого, когда я спал, она подняла меня и сообщила, что распутник уже у нас в доме. Тисба объяснила, что отец по какому-то неотложному делу отправился в свое поместье, а любовник, как у него было условлено с Демэнетой, только что проник в дом. Надо приготовиться и к отмщению, ворваться с мечом в руке, чтобы не ускользнул обидчик. Так я и сделал, взял кинжал и следом за Тисбой, зажегшей факел, направился к спальне.