— Во Вьетнам? — Сердце Андрея забилось. Значит, он все вычислил правильно. — Но фотографа ноги кормят.

— Конечно. Я навел справки, она работала на многие издания. Хорошо работала. Вольно. Ну, ты знаешь, как у них — беспривязное содержание. — Он засмеялся.

— Кое-кто мог и раньше себе такое позволить.

— Только профессионал высокого класса.

— Она такая и есть.

— Ну да.

Потом Петр Сергеевич вздохнул:

— Еще я кое-что тебе хочу показать. — Он намеренно долго рылся в ящике стола. — Черт, такая маленькая коробочка. Завалилась, что ли? — Потом резко выпрямился и посмотрел на Широкова. — Вот.

— И что это?

— Открой.

Андрей снял крышку. Белый порошок.

— Не иначе как сахарная пудра. Праздники скоро, Иванов. Жене приготовил? Пироги печь?

— Да, пироги из этого можно печь, но другие. Маленькие такие, от них некоторым становится чудо как хорошо…

— Ты пробовал?

— Я все в этой жизни пробовал, — отрезал Петр Сергеевич, хлебнув водки. — Знаешь, что это? Это составная часть очень сильного обезболивающего.

— Петруша, давай почетче.

— Это основа для нового лекарства, в Америке разрешен его аналог. Порошок, который ты видишь, синтезирован. А есть на натуральной основе. Ее возят, нарушая закон о наркотиках. Как мне объяснили — она, эта основа, растет только во Вьетнаме.

— Ну, так если оно где-то разрешено…

— Но у нас запрещено.

— Значит, скоро и у нас будет разрешено.

— Не скоро. Потому что люди на ввозе американского лекарства имеют хорошие бабки. Ты умный, Широков. Шевели мозгами. Я тебе сделаю еще один намек. Давай соображай. У тебя же нюх феноменального пса.

— Спасибо, дорогой. Какой же породы?

— О, классной породы. Я люблю собак, которые делают стойку. Мол, вот дичь. Что хочешь с ней, то и делай.

Андрей засмеялся:

— Дратхаар?

— Похож. Даже волосы сивеют, как у него. Так что давай-ка подумай и наведи меня на дичь.

— А если я не пойду с тобой на охоту?

— Пойдешь. Вот на это поглядишь и пойдешь. Хорошая карточка. Правда, старая. Мастерства никакого. Тут другое мастерство. Улавливаешь?

Он положил перед Андреем поблекшую фотографию.

— Я, друг мой, прихватил ее из архива. Какого — сам знаешь. Выкинуть хотели, а я не дал. Сгодится, говорю. Всем интересно посмотреть на себя в молодости. Такие мы все хорошенькие, молодые. Правда?

Он пристально посмотрел на Андрея.

— Вот это кто? Не знаешь?

Андрей покрылся липким потом. Один — ноль, Иванов. Этого он не ожидал.

— Узнал? Всех? Иржи Грубое в молодости. Энди Мильнер, его бывший соотечественник, ныне американский профессор. Тоже врач. Иржи теперь вот такой. — Иванов пододвинул Андрею фотографию Ольги с выставки. — А вот так Энди выглядит. Совсем плохой. Это из американской газеты. Да, покойничек. Перебрал наркоты, пишут. Но это их проблемы. Теперь понятно, почему они тебя позвали в консультанты? Догадываешься, что очень скоро что-то закрутится? Человечка-то нет. Я думаю, что с другом Энди был в деле Иржи. Потому что нет ничего крепче связей молодости. Улавливаешь? А не поэтому ли именно ты летаешь в Прагу?

Андрей потрясенно молчал. Его позвал Грубов… Значит, он помнил о нем. А если помнил о нем, то Энди Мильнер, американец, и есть тот, кто… кто теряет деньги из-за Грубовых? Из-за таких, как Ольга. А стало быть… О Господи.

— Вот мои изыскания. Нравятся? Я тебя не шантажирую этой карточкой. Дело давнее. Просто когда уходил на пенсию, кое-что из никому не нужного прихватил с собой. Зачем оставлять, правда? И видишь, оказался прав. Вот тебе и ключик, только открыть осталось ларчик. А ты прямо возле крышки стоишь. Так что вперед, дорогой друг. Свой интерес соблюди — и мой тоже.

— Так на кого…

— …я работаю? Да когда как. А тебе-то что? Сейчас твоя забота поработать на себя самого. Как ушко, зажило?

Андрей схватился за ухо. Шрам почти рассосался.

— Вижу, уже не болит. Теперь ты меня оценил? Знаешь, как бы сложилась твоя жизнь, если бы не я?

— Да-а, Петруша.

— Теперь убедился, что я не зверь? Помоги мне, Широков, ладно? Я тебе отдам негатив. Навсегда. Сделаешь?

— Да.

Широков вышел не прощаясь.

Таня и Ольга вышли из клиники Миня, уже заправленные и готовые к обратному полету. Таня все еще не могла прийти в себя. Господи, она ведь прежде работала в институте, который занимался Востоком. Она несколько лет учила вьетнамский язык. Сидя в библиотеке, защитила кандидатскую диссертацию по культуре Вьетнама и ни разу не была в стране. А теперь она здесь, но по какому делу!

— Оля, ну почему в жизни все так по-дурацки? Когда мне надо было позарез — я не могла получить это ни под каким видом, теперь…