— Что ещё?

— Немировский сотник Берендей…

— И этот? О боже!..

— Он выпустил из ямы нескольких острожных, не положив за них в казну ни одного шеляга [31] . Сказывают, на этом он крепко погрел руки… Из корчмы не вылазит!

— Все?

— Все.

— Как переселенцы?

— Голытьба… Перетрясли всех — ни злотого не нашли… Временно живут на Шполовцах. Весной заставим пахать, сеять…

— А те… девчата?

— Их поселили, как и приказано вашей ясновельможностью, тут рядом… На Выкотке… Слежу за каждым шагом…

— А турки?

— Азем-ага взял их на службу.

— Угу… Это хорошо… Однако их нужно остерегаться, а то они обо всем будут докладывать Азем-аге.

— А он — каменецкому паше Галилю, великому визирю и самому султану, — досказал Многогрешный.

— Об этом мог бы и не напоминать: сам знаю… А вот кто из наших доносит Азем-аге — хотелось бы проведать.

— Кто же? Астаматий и Вареница, безусловно, причастны к этому…

Юрась кисло поморщился.

— Может, и ты? А?

Многогрешный испуганно перекрестился:

— Что вы, пан гетман!.. Вот вам крест, я ваш самый преданный слуга! Как пёс, готов каждому вашему недругу горло перегрызть!

— Ладно, ладно, верю, — небрежно махнул рукой гетман, а потом, видя, как его слова взволновали хорунжего, добавил: — Ты единственный, на кого я могу положиться… Так что ты предлагаешь сделать с изменниками?

— Предлагать и решать может ваша ясновельможность. А моё дело — доложить обо всем правдиво, как на духу.

— Ты схватил их?

— Без вашего приказа? — удивился Многогрешный. — Как бы я посмел?

— Взять ворюг! Немедленно! И держать под усиленной стражей!.. Малость окрепну — сам допрошу их!

— Будет сделано, ваша ясновельможность. Но…

— Ну, что ещё?

— Кого же назначить на их места?

Юрась ненадолго задумался. Потом решительно сказал:

— Без наказного атамана обойдусь: сам управлюсь! Полковником назначу Коваленко, а сотником… — Он выдержал паузу, пристально посмотрел на Многогрешного. Тот преданно склонил голову, ожидая благодарности за верную службу. — Сотником… будешь ты, Свирид! Служи мне честно — и я никогда не забуду про тебя!

— Благодарствую, ваша ясновельможность. — Многогрешный схватил маленькую белую руку гетмана и чмокнул толстыми губами.

— Ладно, иди! И сделай все, как я приказал!

Пятясь и кланяясь, Многогрешный выскользнул за двери.

Было воскресенье. Гетман встал рано, до восхода солнца. В сопровождении старшин сходил к заутрене, поставил свечку перед образом божьей матери за своё выздоровление, а вторую — перед образом спасителя — за упокой души родителей. Возвратившись домой, позавтракал, выпил горячего молока с мёдом — и почувствовал себя вполне здоровым. Надел тёплый кожух, покрытый синим венгерским сукном, обул валенки и вышел во двор.

В глаза ударили яркие солнечные лучи. С развесистых яворов с криком взвилось вороньё. Гетман прищурился, глубоко вдохнул морозный воздух, пахнувший утренним дымком, и сошёл с крыльца.

На просторной площади выстроился отряд сейменов, прибывших из Крыма для замены тех, что пробыли здесь полгода и должны были возвращаться домой. В островерхих круглых шапках, отороченных мехом, в овечьих кожухах, они устало сидели на небольших лохматых лошадках и равнодушно смотрели на невысокого бледного гетмана Ихмельниски и на гурьбу старшин. За плечами у каждого всадника виднелось извечное оружие кочевников — лук, колчан со стрелами, круглый щит, обитый жестью или жёсткой бычьей кожей. На боках — сабли.

Гетмана окружили старшины во главе с Азем-агою и Свиридом Многогрешным. С каждым из них он поздоровался кивком головы, а салтанам Гази-бею, который на днях уезжал в Крым, и Чогаку, прибывшему сменить Гази-бея, пожал руки.

— Спасибо, салтан, за хорошую службу, — обратился он к Гази-бею. — Передай хану Мюрад-Гирею, что я очень доволен тобой и твоими воинами!

— Передам, гетман, — ответил тот, хмуро глядя себе под ноги. — Приятно слушать похвалу… Но мы служили не только за похвалу.