Последовало длительное молчание, предварявшее выход важной персоны. Господин с гвоздикой в петлице застыл в полупоклоне. Наконец Огест набрался храбрости и негромко спросил:

–  Вы мистер Ларчкрофт, сэр?

–  Нет, - ответил господин со вздохом.
– Он вон там.

Повернувшись, он указал куда-то в сторону двери. Огест проследил взглядом его движение, и секунду спустя раздались два звука. Первым был возглас изумления, за ним - звон бокала, разбитого о дощатый пол. Поводом к внезапно охватившей молодого человека панике стал тот факт, что вдоль стены справа грациозно парила голова: подернутые сединой каштановые волосы были зачесаны волнами назад и собраны серебряной ленточкой.

Вскочив, Огест отступил на шаг, и голова повернулась, чтобы посмотреть на него. Выражение лица было строгим, уголки губ с едва заметным пренебрежением опущены, брови чуть выгнуты. Это было примечательное, выразительное лицо с мясистыми, обвисшими щеками и крючковатым орлиным носом. Темные глаза почти скрывались в тенях надбровных дуг, в центре лба переливался гранями зеленый драгоценный камень - размером с ноготь большого пальца.

Голова наконец остановилась на высоте лица Огеста. Строгий взгляд оценивающе скользнул по молодому человеку, и репортеру показалось, что в нем уже нашли изъян. Но не успел он отвести глаза, как Ларчкрофт расплылся в улыбке. В мягком свете люстры блеснули зубы, вся физиономия словно засияла.

–  Спасибо, что дождались, - сказал он.
– Меня задержали в городе дела.

Огест натянуто улыбнулся и рискнул сделать шаг вперед.

–  Подойдите ближе, - велел Ларчкрофт, - только осторожно с осколками.

Репортер начал извиняться, но голова гения милостиво кивнула:

–  Ерунда. Такое не впервые случается.
– Тут он расхохотался.
– Идите сюда, подальше от стекла. Садитесь на пол.

Как ребенок в детском саду, репортер сел на пол по-турецки - в нескольких футах от парящей физиономии. Голова Ларчкрофта опустилась на пару футов, словно его несуществующее тело разместилось в невидимом кресле. С мгновение хозяин дома созерцал люстру, потом произнес:

–  Странно, наверное, знакомиться с Человеком Света ночью, когда мир погружен во тьму. Но все начинается в темноте, и слишком многое в ней заканчивается.

Огест завороженно смотрел, не в силах выдавить ни слова.

–  Кажется, у вас есть вопросы?

Молодой человек достал блокнот, перелистнул несколько страниц так быстро, что уголки оторвались от спирали. Облизнув губы, он шепотом повторил про себя вопрос, прежде чем задать его вслух.

–  Да, сэр.
– Голос у Огеста дрогнул.
– Где вы родились? Голова медленно покачалась из стороны в сторону.

–  Нет?
– спросил Огест.

–  Нет, - отозвался Ларчкрофт.
– Все и так знают, где я родился. Они видели фотографии моих родителей в газетах. Развалюху, где я появился на свет, объявили историческим памятником. Обыватели рыдали над ранней кончиной моей первой жены, и так далее, и тому подобное. Послушайте, сынок, если хотите чего-то добиться в жизни, нужно задавать важные вопросы.

–  Например… например, почему вы только… голова?
– спросил Огест.

–  Неплохо для начала. Смотрите внимательно.
– Голова Ларч-крофта повернулась к господину с красной гвоздикой, который отошел к двери в дальнем конце комнаты.
– Бастон, - позвал Человек Света.

–  Сэр?
– вопросил дворецкий.

–  Скажите Хоутсу, чтобы сыграл несколько тактов. Господин у двери высунулся в проем и крикнул:

–  Хоутс! Несколько тактов.

Секунду спустя музыка вновь засочилась откуда-то сверху.

–  Мне нужно услышать что-то?
– спросил Огест.

–  Только смотреть, - сказал Ларчкрофт, - но смотреть внимательно.

Закрыв глаза, он начал подпевать.

Огест выполнил указание, но никак не мог понять, что ему полагается увидеть. «Определенно, самый странный вечер моей жизни», - подумал он. А потом вдруг начал различать что-то, чего не видел раньше. От головы гения, там, где полагалось быть шее, начали спускаться линии кадыка. Прищурившись, Огест увидел еще больше. Прошло еще с десяток секунд, и перед ним предстал смутный, но несомненный контур тела Ларчкрофта.

В этот момент Ларчкрофт крикнул «Довольно!» так громко, что господину с гвоздикой не пришлось передавать его приказ. Музыка смолкла, а вместе с ней внезапно исчезли и тонкие линии, обрисовывавшие тело Человека Света.

Веки Ларчкрофта поднялись, он улыбнулся.

–  Что вы увидели?

–  Я начал видеть вас.

–  Очень хорошо. Надетое на мне - брюки, пиджак, рубашка, перчатки, туфли, носки, - все в точности бархатистого тускло-зеленого оттенка обоев. В этой комнате акустика света, если так ее можно назвать, - голое пространство, серость пола, высота потолка, наша масса и, разумеется, свет люстры, мягкий, как жидкий огонь - складывается так, чтобы на фоне зеленого была видна лишь голова. Но когда Хоутс наверху играет на виолончели, расположенной строго над люстрой, вибрация инструмента передается через потолок и подхватывается хрустальными подвесками, которые чуть заметно покачиваются, изменяя консистенцию светового поля и разрушая иллюзию.

–  И вы сидите в кресле, обитом тем же зеленым?
– возбужденно спросил Огест.

–  Совершенно верно.

–  Гениально, - рассмеялся молодой человек.

Ларчкрофт какое-то время смеялся без удержу, и Огесту это зрелище казалось одновременно чудесным и ужасающим.

–  А вы неглупы.
– Голова одобрительно кивнула.
– Готов побиться об заклад: теперь вы придумаете правильный вопрос.

Поначалу Огест был уверен, что не разочарует хозяина. Вопрос вертелся у него на языке, но через мгновение мысль ускользнула.