– Нет, – негромко ответил Полундра.

– Меня – тоже, – согласилась гидролог, – думаю, что и ваше начальство – тоже. Поэтому я предлагаю разделиться, – продолжала девушка. – Вы пойдете в одну пещеру, а я – в другую.

– Вот этого мне бы хотелось меньше всего, – поморщился Полундра, – обследовать пещеры в одиночку – это самое последнее дело. Убедился на собственном опыте, – наставительно добавил Сергей.

– Я знаю, – охотно согласилась Наташа. – Но в данном случае есть несколько «но», – возразила она. – Во-первых, эти пещеры не настолько опасные и запутанные, чтобы в них заблудиться. В большинстве своем катакомбы – дело рук человека, а не воды, поэтому запутанных лабиринтов здесь нет. Во-вторых, – продолжала девушка, – у нас как-никак есть страховочный фал. – Она дотронулась рукой до пояса, к которому была приторочена хоть и тонкая, но довольно прочная веревка. – В-третьих, здесь полно таких воздушных колоколов, в которых, в случае обвала породы, можно отсидеться несколько суток. И в-четвертых, вместо того чтобы расходовать два баллона на одну пещеру, мы с вами за это время обследуем две. Ведь запасы кислорода в аквалангах не бесконечны, – нетерпеливо закончила она. – В конце концов, товарищ старший лейтенант, из-за лимита времени у нас просто нет другого выхода.

– Ладно, убедили, – неохотно согласился Полундра, – пусть будет по-вашему. Но только прошу вас, Наташенька, будьте предельно осторожны.

Вместо ответа девушка очаровательно улыбнулась, зачем-то показала старшему лейтенанту язык, натянула на лицо маску и скрылась под водой.

«Ох и не нравится мне все это…» – с тревогой подумал Полундра, ловя ртом загубник. Однако делать было нечего. Гидролог была права. Времени у них было мало, а катакомбы оказались совсем непростыми для исследования.

Сергей опустился под воду, зажег «химический источник света» и медленно поплыл в неширокое отверстие бокового ответвления.

Переполненный вагон пригородного электропоезда принял очередную партию пассажиров, из динамиков донесся хриплый, еле слышный голос: «Ост…жно, двери за…ва…ся. Сле…щая ста… Мар… ло…о». Обе половинки дверей, как и обещал машинист поезда, с шипением сдвинулись, и электричка начала медленно набирать ход.

В этот пятничный вечер вагоны были забиты до отказа. Шутка ли! Самый разгар дачного сезона, счастливый момент сбора урожая – результатов многочисленных летних поездок на фазенду, где вместо отдыха почти каждые выходные приходилось работать под палящим солнцем.

Дачники вообще народ подвижный и работу для себя находят в любое время года, исключая разве что январь и лютый февраль. Весной что-то вскапывают, подвязывают, ремонтируют прорванные крыши теплиц. Летом – понятное дело – прополки, поливки, снова прополки, культивация и прочая ерундистика. Осенью опять чего-то копают, удобряют, утепляют, окучивают, укручивают. И так – до глубоких ноябрьских дождей вперемежку с мокрым, неприятным снегом.

Толку от этого сизифова труда почти что никакого. Урожай, понятно, до неприличного смешной, но зато сколь завидно переполняющее чувство гордости, когда загорелый до черноты дачник со счастливым видом протискивается по вагону с ведерком помидоров. Что ни говори, а дачник – это особое состояние души, особый сорт людей.

Еще треть вагона составляли люди, замешанные примерно из такого же теста, что и дачники. Этот диагноз называется – грибники. Кстати, многие предпочитают совмещать эти две формы заболевания. С раннего утра они обходят лесные владения, обозревая ножки и шляпки, которые срезали более расторопные предшественники, а днем эти потенциальные пациенты клиник ползают по грядкам, собирая колорадских жуков, гусениц или устраивая сражение с фитофторой.

Эта когорта, вооруженная плетеными корзинами, ведрами и высокими резиновыми сапогами, составляла примерно треть вагона.

Еще одни узнаваемые члены разноплеменной ленинградской публики, которая стремилась за город, – рыбаки, по той или иной причине лишенные личного автотранспорта и потому вынужденные довольствоваться прудами, речками и небольшими озерами, которые расположены неподалеку от железнодорожного полотна. Удел этих любителей от рыбной ловли – покупать вечером в специализированном рыбном магазине лещей и, принося домой, хвастать семье уловом и травить анекдоты про сотоварищей. Остальную часть вагона составляли случайные люди, которым волею судеб выпало в этот злополучный час воспользоваться услугами пригородного железнодорожного транспорта.

Среди этой разношерстной, гомонящей публики выделялась одна пассажирка, которая, спасаясь от вагонной духоты, предусмотрительно заняла место у настежь распахнутого окна. И выделялась она прежде всего бомжевской одежкой.

Бомжи тоже всегда были составляющей частью пассажирской публики, но не в это время и не в этом месте. Милостыню по вагонам они уже давно не просят. Да и в городе куда как больше возможностей поживиться, поэтому обычно вечер для бездомных ленинградцев – это самый пик промысла по разного рода наваристым местам. В эту пору бомжевская когорта появляется в вагонах электричек крайне редко, разве что на конечных станциях: собрать бутылки, забытые вещи, потерянную мелочь.

К тому же не многие из самых что ни на есть отчаянных бесприютников решались проехать в переполненном вагоне, распространяя характерный для давно немытых людей запах аммиачного перегноя. Пассажиры, основу которых составляет преимущественно питерский пролетариат, долго вдыхать исходящие от бомжа пары не станут. И церемониться особо – тоже. Могут на ближайшей станции и взашей вытолкать, и по роже дать.

Наша бомжиха, однако, хоть и выглядела замученной, но одета была более-менее прилично, естественно, в сравнении с типичными представителями этой городской прослойки, запахов не распространяла, пьяна не была, лицо без синяков и свежих ссадин, да и вела себя тихо и скромно, разглядывая проплывающие за окном пейзажи.