Наконец, форейтор в красной ливрее на белом коне возвестил о появлении ожидаемой особы, которая вслед за этим въехала во двор в раззолоченной державной карете, запряженной четверкой великолепных белых рысаков, и, прежде чем поручик успел отворить ей дверцу, смелым и упругим движением выпрыгнула на землю. Поверх платья из дымчатого шелка на ней был надет полковой мундир в виде тесно облегающего фигуру зеленого бархатного камзола с алыми отворотами и золотой каймой, на высоком белоснежном парике сидела маленькая треуголка с развевающимся белым пером и свежими дубовыми листьями, на боку висела шпага, а в руке она сжимала длинную камышовую трость с набалдашником из слоновой кости, какие в ту пору были в моде среди офицеров, знатных персон и благородных дам. Знамя склонилось, под барабанную дробь и перекликающиеся свистки она, производя осмотр, прошла вдоль фронта выстроившегося полка и затем остановилась в центре четырехугольника, горделиво скрестив на груди руки.

– Солдаты, – заговорила она, – в моем лице вы видите своего нового командира полка. Назначая меня на эту почетную должность, их величество, наша прославленная императрица Екатерина Вторая, хотела отдать дань уважения не столько мне лично и моим скромным заслугам, сколько оказать честь своему полу, который до сего времени был незаслуженно оттеснен на второй план. Моя задача состоит в том, чтобы доказать вам, что женская рука может мягко и благосклонно руководить вами, не будучи лишенной той сноровки, которая по недоразумению приписывается мужчине в качестве преимущества пола. Я буду любезна с вами, пока вы исполняете свои обязанности, и всегда справедлива, но стану строгой и неумолимой там, где дело касается службы их величеству и чести нашего знамени. Вас, мои офицеры, я призываю поддержать мои намерения обращаться со своими подчиненными по-человечески, а там, где штрафных санкций не избежать, выбирать такие, которые не унижают чувство собственного достоинства солдата, в особенности, я запрещаю употребление палки и хочу, чтобы в тех случаях, когда телесные наказания неизбежны, оные производились плетью или шпицрутенами. Плеть окружена ореолом поэзии, в то время как палка вульгарна и унизительна.

– Да здравствует наша матушка, полковой командир! – закричали солдаты по окончании этого необычного обращения.

В завершение госпожа Меллин велела представиться офицерам. Когда очередь дошла до Павлова, ее черные сверкающие глаза, не скрывая угрозы, впились в него.

– Берегитесь, господин капитан, – произнесла она, – я слышала, что вы достаточно легкомысленный человек, ночной гуляка и картежник, да и к тому же еще и хулитель моего пола, от которого, тем не менее, как раз и исходит всякая утонченность нравов. Я не желаю, чтобы вы проявили небрежность в службе или каким-либо образом выказывали строптивость при выполнении моих приказов, это имело бы для вас самые плачевные последствия.

Ему выделили роту, сформированную преимущественно из рекрутов. Отныне беззаботный молодой офицер был вынужден по этой причине чуть ли не целый день проводить на строевом плацу и получил достаточно удобных случаев поупражняться как в уставе внутреннего распорядка, так и в терпении. Красивый командир полка поразительно часто появлялась на плацу, с особым интересом наблюдала за тем, как Павлов муштровал своих новобранцев. До сих пор этот обычно такой страстный человек не допускал никаких промахов, но тем не менее его противница не оставляла надежды однажды все-таки поймать его на какой-нибудь оплошности, а уж стоило ему хоть раз угодить в ее руки, то и бог бы ему не помог!

Как-то раз, когда капитан опять занимался обучением своих дикарей, случилось так, что старый капрал ударил рекрута, который был особенно нерадив, прикладом ружья по ноге. В этот момент на плацу появилась госпожа Меллин.

– Господин капитан Павлов! – холодно окликнула она командирским тоном.

Капитан отсалютовал шпагой и подошел к ней.

– Как вы можете допускать, – продолжала полковник в женском обличии, – чтобы с этим человеком обращались так жестоко?

– Я ничего не заметил, – возразил Павлов.

– Вы обязаны замечать все, что происходит с вашими людьми на учебном плацу, – сухо промолвила госпожа Меллин. – Ты почему толкнул прикладом этого человека? – обратилась она к капралу.

– Смею доложить, милостивая госпожа полковник, – ответил старый вояка, – потому что до него иначе никак не доходит.

– Стало быть, ты полагаешь, что с помощью приклада до него дойдет быстрее, чем если ты ему растолкуешь? – спросила госпожа Меллин, нахмурив брови; одновременно она быстро направилась к рекруту, однако, подойдя вплотную к нему, вдруг молча остановилась.

Перед ней стоял мужчина такой ослепительной и в то же время совершенной красоты, какого госпоже Меллин до сих пор еще никогда не случалось видеть и какого тем более невозможно было встретить при дворе Екатерины. На любую женщину он должен был производить поистине ошеломляющее впечатление, не идущее ни в какое сравнение с впечатлением живописных полотен великих итальянцев или от изваяний греков. Едва ли старше двадцати лет, безусый, свежий, белый и пухлый как девушка, молодой гренадер, несмотря на свой рост почти в шесть футов, собственно, не казался таким уж высоким, настолько пропорциональным – как в целом, так и в деталях – было его телосложение. Но более всего поражало благородство и гармоничное изящество черт его лица. Короче, это был Адонис [8] в солдатском мундире, стоявший перед Венерой эпохи рококо.

После некоторой паузы госпожа Меллин поинтересовалась у капитана Павлова:

– Как зовут этого молодого человека?

– Иван Нахимов, – ответил капитан.

– Как долго он уже служит?

– Всего две недели.

– Тем более к нему следовало бы отнестись снисходительно, – заявила госпожа полковник, – я хочу, чтобы вы не отдавали этого великолепного рекрута в грубые руки капралов с их побоями, а занялись его обучением самолично!

– Я?

– Да, вы-с! – госпожа Меллин благосклонно кивнула красивому гренадеру, который немного понял из всего происходящего, и направилась к другому подразделению своего полка.