1) Нижегородская ярмарочная комиссия и томская публика - за анонимные письма. 2) Полковник Грачев в Симферополе - за бесподобное направление и сочинительство. 3) Город Москва - за купца Кукина. 4) Уездный помпадур Шлитер в Оренбурге - за приготовление и учет фальшивых векселей. Коллежские регистраторы в Петербурге - за эластические спинные хребты. 6) Консисторские чиновники - за цыганскую совесть. 7) Администрация театра в Ростове-на-Дону - за отменное тупоумие, выразившееся особенно рельефно в постановке живых картин в день тургеневских похорон. 8) Управа в Могилеве-на-Днестре - за подложные свидетельства. 9) Русский целковый - за сжимаемость при всех температурах. 10) Русские просители - за замазку. 11) Кондуктора К.-Х.-А. и Донецкой каменноугольной ж. д.
– за зайцев. 12) Педагоги в Твери - за отменную нетенденциозность в оценке таких плохих писателей, как какой-нибудь Тургенев. 13) Г-н Пчельников и его фактотум жидок Гершельман в Московской дирекции театров - за распорядительность, тактичность вообще и за циркуляр к балеринам в особенности. 14) Я - за то, что я

Человек без селезенки.

Коммерции советник Механизмов имеет трех дочерей: Зину, Машу и Сашу. За каждой из них положено в банк по сто тысяч приданого. Впрочем, не в этом дело.

Саша и Маша особенного из себя ничего не представляют. Они отлично пляшут, вышивают, вспыхивают, мечтают, любят поручиков - и больше, кажется, ничего; но зато старшая, Зина, принадлежит к числу редких, недюжинных натур. Легче встретиться на жизненном пути с непьющим репортером, чем с этакой натурой.

Были именины Саши. Мы, соседи-помещики, нарядились в лучшие одежды, запрягли лучших коней и поехали с поздравлениями в имение Механизмова. Лет 20 тому назад на месте этого имения стоял кабак. Кабак рос, рос и вырос в прекраснейшую ферму с садами, прудами, фонтанами и бульдогообразными лакеями. Приехав и поздравив, мы тотчас же сели обедать. Подали суп жульен. Перед жульен мы выпили по две рюмки и закусили.

–  Не выпить ли нам по третьей?
– предложил Механизмов.
– Бог троицу любит и тово… трое хвациунт консылиум*… Латынь, братцы! Яшка, подай-ка, свиная твоя морда, с того стола селедочку! Господа дворяне, ну-кася! Без церемониев! Митрий Петрыч, же ву при але машер!*

* Tres facium consilium (лат.) - трое составляют соает.

* я вас прошу, начинайте, дорогуша! (искаж. франц.
– je vous prie allez, ma chere).

–  Ах, папа!
– заметила Маша.
– Зачем же ты пристаешь? Ты точно купец Водянкин… с угощениями.

–  Знаю, что говорю! Твое дело - зась! Это я только при гостях позволяю им на себя тыкать!
– зашептал мне через стол Механизмов.
– Для цивилизации! А без гостей - ни-ни!

–  Из хама не выйдет пана!
– вздохнул сидевший рядом со мной генерал с лентой.
– Свиньей был, свинья и есть…

Механизмов мало-помалу напился, вспомнил свою кабацкую старину и задурил. Он икал, брался говорить по-французски, сквернословил…

–  Перестань!
– заметил ему его друг генерал.
– Всякому безобразию есть свое приличие! Какой же ты… братец!

–  Безображу не за твои деньги, а за свои! Сам «Льва и Солнца» имею! Господа, а сколько вы с меня взяли, чтоб меня в почетные мировые произвести?

На одном конце стола отчаянно заворочался и треснул чей-то стул. Мы поглядели по направлению треска и увидели два больших черных глаза, метавших молнии и искры на Механизмова. Эти два глаза принадлежали Зине, высокой, стройной брюнетке, затянутой во все черное. По ее бледному лицу бегали розовые пятна, а в каждом пятне сидела злоба.

–  Прошу тебя, отец, перестать!
– сказала Зина.
– Я не люблю шутов!

Механизмов робко взглянул на ее глаза, завертелся, выпил залпом стакан коньяку и умолк.

«Эге!
– подумали мы.
– Эта не Саша и не Маша… С этой нельзя шутить… Натура не дюжинная… Тово-с…»

И я залюбовался разгневанным лицом. Признаюсь, я и ранее был неравнодушен к Зине. Она прекрасна, глядит, как Диана, и вечно молчит. А вечно молчащая дева, сами знаете, носит в себе столько тайн! Это бутыль с неизвестного рода жидкостью - выпил бы, да боишься: а вдруг яд?

После обеда я подошел к Зине и, чтобы показать ей, что есть люди, которые понимают ее, заговорил о среде заедающей, о правде, труде, женской свободе. С женской свободы под влиянием «шофе» переехал я на паспортную систему, денежный курс, женские курсы… Я говорил с жаром, с дрожью, раз десять порывался схватить ее за руку… Говорил, впрочем, искренно, и складно, точно передовую статью вслух читал. А она слушала и глядела на меня. Глаза ее становились все шире и круглее… Щеки заметно побледнели под влиянием моей речи… Наконец в глазах ее почему-то мелькнул испуг.

–  Неужели вы говорите все это искренно?
– спросила она, почему-то млея от ужаса.

–  Я… не искренно?!. Вам? Мне… Да клянусь вам, что…

Она схватила меня за руку, нагнулась к моему лицу и, задыхаясь, прошептала:

–  Будьте сегодня в десять часов вечера в мраморной беседке… Умоляю вас! Я вам все скажу! Все!

Прошептала и скрылась за дверью. Я замер…

«Полюбила!
– подумал я, заглядывая на себя в зеркало.
– Не устояла!»

Я - к чему скромничать?
– обаятельный мужчина. Рослый, статный, с черной, как смоль, бородой… В голубых глазах и на смуглом лице выражение пережитого страдания. В каждом жесте сквозит разочарованность. И, кроме всего этого, я богат. (Состояние нажил я литературой.)