Псеков, бледный, как полотно, поднялся и зашатался.

–  Мне душно!
– сказал он.
– Хорошо… пусть… Только я выйду… пожалуйста.

Псекова вывели.

–  Наконец-таки сознался!
– сладко потянулся Чубиков.
– Выдал себя! Как я его ловко, однако! Так и засыпал…

–  И женщину в черном не отрицает!
– засмеялся Дюковский.
– Но, однако, меня ужасно мучит шведская спичка! Не могу долее терпеть! Прощайте! Еду.

Дюковский надел фуражку и уехал. Чубиков начал допрашивать Акульку. Акулька заявила, что она знать ничего не знает…

–  Жила я только с вами, а больше ни с кем!
– сказала она.

В шестом часу вечера воротился Дюковский. Он был взволнован, как никогда. Руки его дрожали до такой степени, что он был не в состоянии расстегнуть пальто. Щеки его горели. Видно было, что он воротился не без новости.

–  Veni, vidi, vici!* - сказал он, влетая в комнату Чубикова и падая в кресло.
– Клянусь вам честью, я начинаю веровать в свою гениальность. Слушайте, черт вас возьми совсем! Слушайте и удивляйтесь, старина! Смешно и грустно! В ваших руках уже есть трое… не так ли? Я нашел четвертого или, вернее - четвертую, ибо и эта есть женщина! И какая женщина! За одно прикосновение к ее плечам я отдал бы десять лет жизни! Но… слушайте… Поехал я в Кляузовку и давай вокруг нее описывать спираль. Посетил я на пути все лавочки, кабачки, погребки, спрашивая всюду шведские спички. Всюду мне говорили «нет». Колесил я до сей поры. Двадцать раз я терял надежду и столько же раз получал ее обратно. Валандался целый день и только час тому назад набрел на искомое. За три версты отсюда. Подают мне пачку из десяти коробочек. Одной коробки нет как нет… Сейчас: «Кто купил эту коробку?» Такая-то… «Пондравилось ей… пшикают». Голубчик мой! Николай Ермолаич! Что может иногда сделать человек, изгнанный из семинарии и начитавшийся Габорио, так уму непостижимо! С сегодняшнего дня начинаю уважать себя!.. Уффф… Ну, едем!

* Пришел, увидел, победил! (лат.).

–  Куда это?

–  К ней, к четвертой… Поспешить нужно, иначе… иначе я сгорю от нетерпения! Знаете, кто она? Не угадаете! Молоденькая жена нашего станового, старца Евграфа Кузьмича, Ольга Петровна - вот кто! Она купила ту коробку спичек!

–  Вы… ты… вы… с ума сошел?

–  Очень понятно! Во-первых, она курит. Во-вторых, она по уши была влюблена в Кляузова. Он отверг ее любовь для какой-нибудь Акульки. Месть. Теперь я вспоминаю, как однажды застал их в кухне за ширмой. Она клялась ему, а он курил ее папиросу и пускал ей дым в лицо. Но, однако, поедемте… Скорее, а то уже темнеет… Поедемте!

–  Я еще не сошел с ума настолько, чтобы из-за какого-нибудь мальчишки беспокоить ночью благородную, честную женщину!

–  Благородная, честная… Тряпка вы после этого, а не следователь! Никогда не осмеливался бранить вас, а теперь вы меня вынуждаете! Тряпка! Халат! Ну, голубчик, Николай Ермолаич! Прошу вас!

Следователь махнул рукой и плюнул.

–  Прошу вас! Прошу не для себя, а в интересах правосудия! Умоляю, наконец! Сделайте мне одолжение хоть раз в жизни!

Дюковский стал на колени.

–  Николай Ермолаич! Ну, будьте так добры! Назовите меня подлецом, негодяем, если я заблуждаюсь относительно этой женщины! Дело ведь какое! Дело-то! Роман, а не дело! На всю Россию слава пойдет! Следователем по особо важным делам вас сделают! Поймите вы, неразумный старик!

Следователь нахмурился и нерешительно протянул руку к шляпе.

–  Ну, черт с тобой!
– сказал он.
– Едем.

Было уже темно, когда шарабан следователя подкатил к крыльцу станового.

–  Какие мы свиньи!
– сказал Чубиков, берясь за звонок.
– Беспокоим людей.

–  Ничего, ничего… Не робейте… Скажем, что у нас рессора лопнула.

Чубикова и Дюковского встретила на пороге высокая полная женщина, лет двадцати трех, с черными, как смоль, бровями и жирными, красными губами. Это была сама Ольга Петровна.

–  Ах… очень приятно!
– сказала она, улыбаясь во все лицо.
– Как раз к ужину поспели. Моего Евграфа Кузьмича нет дома… У попа засиделся… Но мы и без него обойдемся… Садитесь! Вы это со следствия?..

–  Да-с… У нас, знаете ли, рессора лопнула, - начал Чубиков, войдя в гостиную и усаживаясь в кресло.

–  Вы сразу… ошеломите!
– шепнул ему Дюковский.
– Ошеломите!

–  Рессора… Мм… да… Взяли и заехали.

–  Ошеломите, вам говорят! Догадается, коли канителить будете!

–  Ну, так делай, как сам знаешь, а меня избавь!
– пробормотал Чубиков, вставая и отходя к окну.
– Не могу! Ты заварил кашу, ты и расхлебывай!

–  Да, рессора… - начал Дюковский, подходя к становихе и морща свой длинный нос.
– Мы заехали не для того, чтобы… эээ… ужинать и не к Евграфу Кузьмичу. Мы приехали затем, чтобы спросить вас, милостивая государыня: где находится Марк Иванович, которого вы убили?

–  Что? Какой Марк Иваныч?
– залепетала становиха, и ее большое лицо вдруг, в один миг, залилось алой краской.
– Я… не понимаю.

–  Спрашиваю вас именем закона! Где Кляузов? Нам все известно!

–  Через кого?
– спросила тихо становиха, не вынося взгляда Дюковского.

–  Извольте указать нам - где он!?

–  Но откуда вы узнали? Кто вам рассказал?

–  Нам все известно-с! Я требую именем закона!

Следователь, ободренный замешательством становихи, подошел к ней и сказал: