— Моя подводная лодка. Я назначил ей здесь свидание через три дня, но она прибыла раньше срока.

— А может, там его брат? Он ведь на войне, командир подводной лодки.

— Нет, нет. Моя лодка совсем маленькая, только для прогулок. Двухместная. Ты поедешь со мной?

— С вами? Ни за что на свете! Но может быть, вы нам ее дадите? Мы ведь уезжаем навсегда.

— Любопытно. Я тоже. Жаль, что там всего два места. Кому-то одному придется остаться. А куда вы направляетесь? Расскажи-ка!

— Я хочу на берег. Вы еще грязнее стали, и от вас пахнет мазутом.

Он берет свои туфли, носки, галстук, пиджак, и они возвращаются к белым мосткам.

— Понравилось им у нас? — спрашивает человек у мостика.

— Так понравилось, что они столкнули меня в лужу нефти. В следующий раз ее надо заблаговременно осушить,

— К вашим услугам, — отвечает человек, вежливо улыбаясь.

Он бросает все свои вещи на сиденье машины, дверцу которой все еще держит открытой человек в куртке с золочеными пуговицами.

— Зачем же вы бросили туда свои вещи? — спрашивает Джейн.

— О, я могу бросить их в реку, если тебе так больше нравится.

— Вы ведь отдали ему машину. Она теперь не ваша.

— Еще моя до восьми часов вечера.

— Почему это? Вы жульничаете.

— Потому что в восемь отплывает пароход. А мне еще надо кое за кем заехать.

— А как же мы? — не отступает Джейн.

— Отвезем вас сейчас в ваш замок. Это вопрос решенный. Где ваш вагон с косулями?

— Да это совсем не то. Вагон только на ночь, мы там спим. А сейчас наш замок у мамы Пуф.

Он открывает им заднюю дверцу, усаживается рядом с ними и говорит шоферу:

— К маме Пуф!

Но сейчас в его красивом, глубоком голосе сквозит нежность.

Машина дает задний ход, потом проезжает вдоль всего парохода, и он впервые замечает, что спереди на нем выведено золотыми буквами название: ТАДУССАК.

— Это по-индейски?

— Ты ведь знаешь индейский язык лучше меня. А это название того места, куда я еду, оно там, где начинается море, в двух днях пути отсюда.

— Значит, мы не встретимся, — объявляет Джейн. — Мы-то ведь уже в стране Великого Холода, а она куда дальше, чем страна индейцев.

— Ну что же, я заеду на обратном пути в страну Великого Холода. Это будет мое последнее путешествие.

— На подводной лодке?

Он надевает носки и туфли и ничего не отвечает. И они едут к маме Пуф в голубой машине человека в голубом.

— Я, кажется, понял, в чем дело. Он вовсе не Голубой Человек, а человек в голубом.

Они выходят из бакалейной лапки мсье Пеллетье. Джейн сосет карамельку с корицей, но у нее плохое настроение. Пришлось чуть ли не умолять ее съесть конфетку; она уверяет, что раньше эти карамельки были совсем другими, от них во рту было прохладно, а сейчас ее просто тошнит и, только чтобы доставить ему удовольствие, она согласилась попробовать. Тем не менее она принялась сосать вторую, покуда он отдавал коробку Крысы хозяину и говорил ему про Ласку; но, наверно, лучше ему было промолчать, потому что мсье Пеллетье разозлился и велел ему заткнуться. А за коробкой они все-таки заехали, не забыли, хотя Ласка совсем помрачнел, увидев голубую машину. В самую последнюю минуту он вдруг вспомнил про Крысу, вспомнил так потрясшее его лицо Крысы, скачущего на лошади в брюхе ночи — а ведь перед этим Крыса был таким счастливым, так по-детски радовался, что рядом с ним Баркас и Банан, хотя они были помоложе его, казались почти стариками, — и он испугался, что подведет Крысу, и попросил человека в голубом заехать на рыночную площадь.

— Рада бы доставить тебе удовольствие, но я больше не могу. По-моему, в них вообще никакой корицы нет.

Она выплевывает конфету, но все же не бросает коричневый кулек, где еще осталось штук десять конфет.

— Не знаю, что уж ты такое понял? Какая разница, голубой он или в голубом? Подумаешь, перестал быть серьезным! Да это у него такая игра, а играть в нее ему очень просто, потому что денег у него куры не клюют: только самые богатые богачи могут позволить себе сходить с ума.

— И вовсе он не сумасшедший. Ты же сама сказала, у него в глазах слезинки замерзли.

— Значит, что-то в нем повредилось. А вообще, видел ты когда-нибудь совсем сухие глаза?

— Конечно. У Свиного Копыта, вороны из замка, которая пинала нас ногой. И у тетки Марии на самом деле тоже глаза сухие, хотя и слезятся все время, но это такая болезнь.

— Я сегодня весь вечер с места не сдвинусь, у меня прямо ноги отваливаются. И все равно я не понимаю, какая разница: голубой или в голубом.

— Как тебе объяснить… Наверно, с ним то же, что и с нами. Вот мы могли бы говорить кому-то «папа», но не говорим, потому что наши отцы так заняты войной, что им не до нас. Так и с Голубым Человеком. Ему, наоборот, хотелось бы, наверно, заботиться о ком-нибудь. Да не о ком, он одинок.

Она вдруг резко останавливается посредине улицы против подворотни, которая ведет в сад мамы Пуф, ноздри у нее трепещут от гнева, она дрожит с головы до ног.

— Но я-то могу сказать «папа»! — взрывается она. — Могу хоть сейчас, на этом самом месте. Я ведь целый день с ним провела перед отъездом, он мне часто пишет, и у меня в комнате стоит его фотография, и он гораздо красивее, чем этот твой сумасшедший! А вот ты своего даже никогда не видел. Как же ты смеешь сравнивать?

Он пытается ее успокоить и говорит самым смиренным тоном: