— Направо! — скомандовал Ветулин. — Там легче пробиться.

Потянуло дымом. Впереди заалело пламя.

— Ну вот, уже грабят, — крикнул кто-то за спиной.

Только он ошибся. Это был не грабеж. Когда они вывернули к богатому дому Стация, нижние этажи были объяты пламенем, но до верха огонь еще не успел добраться. Толпа зевак наблюдала, как из верхнего этажа старик-хозяин, выбив оконную решетку, выбрасывает вещи. Как только падал очередной ларец или кусок ткани, люди стервятниками кидались на добычу. Несколько женщин и детей подбирали с мостовой рассыпавшиеся монеты.

— Берите! Берите все! — кричал старик, разражаясь безумным хохотом. — Мало? Неужели мало? А вот это? — Старик выбросил из комнаты бюст. Мраморная голова грохнулась на мостовую, но почему-то не разбилась. Лишь нос откололся. Голова подкатилась Луцию под ноги. В красном блеске пожара ему показалось, что это голова Цицерона.

— Стаций! — крикнул Ветулин. — Мы уходим из Города. Ты с нами?

— Ха! Куда мне, старику! Мне и здесь хорошо! Гляди, как тут весело! — Стаций вылил на мостовую масло из кувшина.

Огненный язык, вырвавшись из окна, тут же разбух, пламя радостно загудело. Один из рабов, что пытался подобрать ларчик из сандалового дерева, извиваясь, подполз к огню. Но огонь был хитрее. В следующий миг пламя охватило засаленную рабскую тунику. Раб бросился бежать, огонь лишь разгорелся. Парень упал, стал кататься по мостовой. Остальным было не до него — старик пригоршнями швырял вниз монеты.

— Уходим, — сказал Ветулин. — Как бы нас не попытались перехватить.

Они двинулись дальше. На следующем перекрестке им повстречались шестеро солдат — возможно, из того отряда, что они прежде разбили. Едва заметив вооруженную толпу с факелами, солдаты кинулись наутек. Луций помчался следом. Настиг одного, ударил по спине мечом плашмя. Тот споткнулся, стал падать. Луций припечатал парня подбитой гвоздями подошвой калиги к мостовой.

— Лежать, — прохрипел. И еще раз ударил — по голове, чтобы не смел ослушаться.

Один из солдат обернулся, кинулся было на помощь товарищу, потом передумал, метнулся в переулок. Луций настиг и его. Зазвенела сталь, на миг соприкоснувшись, затем — треск, так трещит полено, раскалываясь на лучины, — меч Луция вошел солдату в шею.

Луций, хмелея от крови, хотел ринуться дальше в погоню, но Ветулин его остановил:

— Нам не туда.

— Отбросы арены!

— Нам не туда. Уходим.

— Эй, Октавий! Антоний! — закричал Луций. — Вы никого не получите! Слышите, никого! Мы будем сражаться! У нас есть Секст Помпей! Сын Великого!

— Надеюсь, они не получат Цицерона, — сказал Ветулин и добавил тихо: — Хотя бы.

Носилки покачивались на ходу. Рабы не шли — бежали. Куда его несут? Ах да, кажется, в усадьбу. Там можно будет лечь… уснуть… Тошнота вновь подступила к горлу. Что же они так раскачивают носилки? Надо прикрикнуть на них. Они стараются. Не надо кричать. Они хотят его спасти. Зачем? Он так устал.

Умереть — значит, отдохнуть. Он был уже не против смерти. Он уже не боялся. Почти.

Рабы торопились. Вот их сандалии зашлепали по мощеному двору усадьбы. Носилки аккуратно опустили. Марк Туллий выбрался, опираясь на сильные руки и плечи носильщиков. Покачнулся, как пьяный. Кто-то поддержал его под локоть. Прислуга высыпала из дома встречать хозяина. Не ожидали, что он приедет из Города зимой. Верно, разленились… отдыхали… О, как он мечтает отдохнуть! Ничего не надо — только отдохнуть. Цицерон прошел в спальню и лег на кровать, закутавшись в тогу. Раб принес кувшин с разбавленным вином, но Марк Туллий даже не повернулся. Он лежал, не двигаясь.

Кричали вороны. Они преследовали Цицерона от самого моря, иногда спускаясь к носилкам так низко, будто собирались вцепиться в волосы рабам или оторвать кусок ткани от обивки носилок. Теперь самая нахальная птица уселась на окно и расхаживала взад и вперед. Неужели это конец? Неужели?… Цицерон почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Уже не раз приходилось ему переживать подобное отчаяние — когда Клодий выгнал его из Рима и консуляр, все потеряв, отправлялся неведомо куда, не представляя, как будет жить и что делать дальше… Тогда у него были друзья. Помпей Великий, Катон… Их нет больше. Помпей проиграл битву при Фарсале, где полегли тысячи и тысячи сторонников Республики, и бежал, чтобы быть предательски зарезанным в Египте. Говорят, перед смертью Великий процитировал своего любимого Софокла:

Наверняка, вымысел. То есть про то, что Великий цитировал стихи, вымысел. А про тирана и раба — все правда. Жена или сын придумали историю с цитатой, когда на их глазах в лодке, что плыла к берегу, Великому в спину всадили меч. Катон покончил с собой в Утике, лишь бы не признавать власть тирана Цезаря, лишь бы не склонять перед лысым развратником головы. Катон стоил ста тысяч.