Колдун выплеснул воду из тарелки, налил свежую. Сосредоточился, положил ладонь на воду.

— Баз! — обратился он к воде.

Но стихия не отозвалась. Не пожелала.

Роман предпринял еще одну попытку. Ничего. Это был не его вопрос, и вода не дала ответа. Значит, надо отыскать человека, который может задать такой вопрос. Хотелось немедленно мчаться назад и… Но Роман подавил в себе это желание. Раз он не может попасть в Беловодье мгновенно, уже не имеет значения, сколько времени займет дорога — двое суток или больше. А вот подготовиться к возвращению необходимо.

Уже начинало светать. Роман бегом поднялся по тропинке — идти спокойно не мог, не тот настрой. В сумраке едва не сшиб какую-то тетку, что шла от коровницы, прижимая к груди трехлитровую банку с парным молоком.

— Козел! — крикнула тетка.

Он не стал ни извиняться, ни отругиваться, с разбегу вломился в калитку. Пес выбежал из будки, приветственно гавкнул и замолчал. Роман грохнул кулаком в дверь:

— Мама, открой!

Он знал, что она не спит, — чувствовал это, хотя окна в доме были пока еще темные. Наконец в одном вспыхнул свет, послышались старческие шаги.

— Что случилось? — Марья Севастьяновна распахнула дверь. В сумраке белела повязка на глазу.

— Много чего…

Он прошел в дом и упал на старенький, ноющий на все голоса диван.

— Ромка! — Она вздохнула. — Ты в опасное дело ввязался.

— Да чего там… Что у тебя с глазом? Сильно повредило? Давай порчу сниму. Сила-то есть. — Он говорил небрежно, торопливо, чувствовал за собой вину.

И в том, что не уберег, но прежде всего в том, что вошел сюда почти как чужой, не обнял, не поцеловал в щеку. Впрочем, от этих нежностей мать сама давно его отучила.

Марья Севастьяновна сняла повязку. Глаз на вид был совершенно здоровый.

— Глаз не видел. Но лишь два часа. А потом зрение вернулось. Правда, хуже, чем прежде. И яркий свет сильно режет. Так, что слезы сами собой текут.

— Так давай я…

— Не надо. Нельзя с себя все знаки, все шрамы водой смывать. Ты же память смываешь.

— Как знаешь. А я запутался, — признался он. — Меня друзья в Беловодье ждут, а я не могу туда ехать — должен сначала узнать суть происходящего.

— Да тебя всегда кто-то ждет, — оборвала она. — Все, кроме меня.

— Я пришел посоветоваться, что делать. А ты — ругаться.

— Что собирался, то и делай. Тебе ж для чего-то сила была нужна. Так бери ее и иди. Только ничего у тебя не выйдет.

— Как ты можешь такое говорить! — вскинулся он. — Мне, своему сыну! Как!

— Я правду говорю. А что другое я, по-твоему, говорить должна? — Она поджала губы. Когда она вот так поджимает губы, ей возражать бессмысленно. Роман когда-то пытался, теперь перестал.

— Не это, — сказал он, вновь падая на диван. — Все что угодно, но только не это.

— Я предостерегаю.

— Что ты Глаше сказала про кольцо? — перекинулся на другую тему Роман. — Она ведь все перезабыла. Оберег принесла, а про свойства его — ни гу-гу.

— Кольцо от водного меча и водного ножа, вообще от любого водного лезвия бережет. Потому тебе и послала, чтоб от меча защитить.

Так вот почему Баз или, вернее, тот, кто носил маску База, не мог разрезать ожерелье. Кожу поранил и нож сломал, а водная нить уцелела.

— Ты ведь меня спасла, получается. Спасибо.

— Ха, вспомнил, кажется.

Он сдержался, чтобы не сказать резкость, лишь спросил:

— Что еще?

Марья Севастьяновна развела руками:

— Отец говорил, еще что-то запретное. Кольцо может накапливать энергию… Но как, не знаю. Чаю хочешь?

— Погоди с чаем. Я семейный альбом посмотреть хочу.

— Зачем?

— Фотографию одна нужна.

Марья Севастьяновна вынула из комода старинный, с покореженной временем обложкой альбом. Роман перевернул несколько листов. Вот дед Севастьян в молодости, вот матери фото детское, еще до войны. Вот он сам в костюмчике и с портфелем в руках. Вот фото второго «А». Роман рядом с Глашей в первом ряду сидят. Но той фотографии, что он искал, не было.

— Помнишь, была усадьба на фото, где девочка на ступенях стоит? — спросил Роман, закрывая альбом. — Старинная фотография.

— Не помню. — Марья Севастьяновна отвернулась.

— Что ты с ней сделала? Продала? Подарила кому? Сожгла?

— Не было никакой фотографии. — Она явно лгала: Роман всегда чувствовал, когда она обманывает, чисто по-человечески чувствовал, без всякого колдовства, и не понимал, зачем она делает то, что не умеет.

И к чему из-за такой мелочи обманывать?