«Коль славен наш господь в Сионе, – тихо подпевал Муравьев, – велик он в небесах на троне». И от радости, что день так прекрасен, что великое событие совершилось и что сам он так здоров, хотелось прищелкнуть шпорами, словно заиграли мазурку, а не гимн, похожий на молитву.

В последнюю ночь спали тревожно, обнявшись и прильнув друг к другу. В пять часов утра – было еще совершенно темно – Невельской поднялся. Он высек огонь и засветил свечу.

– Ты едешь? – встрепенулась Катя, проснувшись, и присела. Она схватилась руками за лицо, как бы приходя в себя или ужасаясь тому, что наступило, и опустила руки. В глазах ее был испуг.

Огонек слабо освещал маленькую комнату с бревенчатыми стенами, двумя койками и детскими кроватками. Повсюду пеленки и одеяла. Проснулась маленькая Катя. Отец подошел к ней и наклонился. Катя, кажется, опять больна. В ее глазах усталость, испуг и надежда. Она смотрела на отца, как взрослый человек, и, казалось, хотела спросить: «Почему же ты, большой и умный, не можешь мне помочь, ведь я маленькая, у меня нет сил, я ничего не знаю и не умею, мне очень больно, помоги мне, я тоже хочу пожить, папа… А ты зачем-то уезжаешь!»

Екатерина Ивановна смотрела холодно, даже жестко, еле сдерживалась, ее небольшая голова гордо поднята. Ее не оставляло ощущение, что маленький ребенок в последний раз видится со своим отцом.

И он понимал, как все плохо. Встав на колени перед ребенком и припав на миг лицом к ее ручке, он как бы глушил в своей груди что-то, чтобы не вырвались слезы.

– Бог милостив, – сказал он, подымаясь и не сводя зоркого взора с ребенка. – Бог милостив, – виновато повторил он, оборачиваясь к Кате, и обнял ее. В комнате было тепло, в ней запах жизни, семьи, любви.

«Мне больно», – сказал отцу отчаянный прощальный взгляд ребенка.

А олени уж звенели боталами. С вечера все приготовлено к отъезду. На Амуре лед прошел или заканчивает идти, путь открыт, пора. Губернатор и войска идут навстречу!..

«Великий князь обнимает! Смешно, странно и страшно даже!» – думал Невельской.

– Право, но есть что-то высшее, ради чего мы трудимся, может быть, очень далекое, – сказал он. – Прощай, Катя… Прощайте, дети.

Светил огонек в казарме. Темнели силуэты оленей. Ночь теплая, редкая погода. За последние дни очень потеплело, все тает в тайге, а сопка уж вся открыта солнцу.

Невельской поговорил с Бачмановым. С ним обо всем заранее условлено. С уходом льдов Бачманов едет в Де-Кастри заведовать постом. Там важнейший пункт. Вчера весь вечер делали разные предположения. «Будет война или нет, трудно сказать. Мы в вечном напряжении и все ждем ее. Она может грянуть неожиданно. Детей и женщин в случае чего – в стойбище и дальше под охраной в Николаевск. Самим действовать смотря по обстоятельствам».

– Ну, у тебя все готово? – спросил Невельской тунгуса.

– Готово! – отвечал Антип. С началом распутицы он задержался на косе и теперь на своих оленях вез капитана в Николаевский пост.

Невельской перецеловался с Бачмановым, офицерами и матросами. Тунгус подал капитану костыль, и тот, опираясь, полез на оленя.

– До рассвета как раз доберемся до зимнего стойбища, – сказал Невельской, наклоняясь к жене и пожимая ее руку. Он еще раз поцеловал ее в голову.

Тунгус, не придававший значения последним вздохам, крикнул, и олени пошли. Невельской чувствовал, что может разрыдаться. Он готов был проклинать тот час, когда совершил открытие. На него нападали изредка приливы душевной слабости, и он не скрывал их.

Рассвело, когда доехали до старого стойбища. Над сопками шли тучи, цепляясь за ели и березы. В тайге сплошные болота. Где казалось сухо – стоило ступить на размокшую глину, как она ползла.

– Худо! – приговаривал ехавший впереди Антип. – Дорога-то плохая.

Через некоторое время он остановил оленя.

– Однако не проедем! – сказал он капитану, когда тот оказался рядом. – Дорога худая. Придется обратно.

– Как это не проедем? – вспыхнул Невельской.

– Видишь, капитан, кругом вода. Как ехать? Однако, сильно замочишься.

Антип мало знал Невельского; только во время приездов в Петровское встречал его и полагал, что он такой же начальник, как и все чиновники, хоть и получает «писки» от самого губернатора и даже от царя. Он, видно, занят тем, что читает важные бумаги и отдает приказания, и уж, конечно, не его дело лезть в грязь. Он, верно, не меньше, чем аянские чиновники и служащие Компании, уважает себя.

Невельской в этот миг готов был ударить тунгуса костылем по голове. «Как это возвращаться? Да ты в своем уме, что же ты прежде думал?» – хотелось закричать на него.