– Ладно, садись в машину. По дороге договорим.

Когда недавние обитатели партера, наконец-то сообразив, где искать виновника грандиозного кидалова, объявились на стоянке, «лексус» Бакшиша давным-давно скрылся из виду. Жертвы надувательства, перешагивая через начавшего шевелиться Тыру (впрочем, были и такие, кто наступил на бедолагу), бросились к торговке семечками. Вопрос, мучивший этих господ, звучал так:

– Куда уехал сука Башкаломов?

Старушка была не то глуха как пробка, не то и вовсе слабоумна. Вместо того чтоб дать конкретный ответ, она хихикала, трясла головой и лепетала невпопад, что пусть ее семечки не такие крупные, как у Федотовны или Мокеевны, зато пожарены на совесть и гнилых – ни одного! А у Федотовны – одна гниль, потому и дешево. А Мокеевна, достав семечки из духовки, греет в них ноги, потому что от ревматизьму. Раньше еще хорошие были у Петра – ну бельмастого. Так он жарил их в крематории, где его племяш кочегаром робил, это всем известно. А когда Петр преставился, этот самый племяш, говно такое, не захотел сжечь его бесплатно. Вот такая нынче молодежь!

Словом, много всякой чепухи бормотала старушенция, не умолкая даже после убытия спрашивающих. Что в общем-то неудивительно: пятисотрублевая бумажка, щедро пожертвованная ей Бакшишем, способствовала говорливости как ничто другое.

Пока находчивая бабка создавала «дымовую завесу», а ее слушатели медленно сатанели, автомобиль с Бакшишем и Стрёмщиком остановился в одном из проездных дворов в старой части Картафанова. Боковое окно со стороны водителя было приоткрыто, и находись в этом дворе человек с тонким слухом, он сумел бы расслышать, как:

– …но не дурак, – продолжая какую-то речь, веско сказал Башкаломов. – Поэтому твое предложение относительно учительства в Полоуменском районе я принимаю. Пересижу годик-полтора, молочком деревенским подкормлюсь, чистым воздухом надышусь. Парней талантливых поищу. А там, глядишь, и вернусь.

– Пожалуй, пожалуй… Вот только подозреваю, на оклад сельского физрука вам будет тяжеловато существовать. Опять же жена у вас молодая. К роскошной жизни привыкла, – с фальшивым сочувствием сказал Ухват Ёдрёнович. – Может, финансами на первое время пособить?

– Бакшиш подачек не принимает.

– И правильно, – подхватил Стрёмщик. – У спортсменов, как говорится, собственная гордость, хе-хе. Так я вам больше не нужен?

– Ты мне нет. Надеюсь, и я тебе, – сказал Бакшиш.

– В таком случае прощайте.

– Будь здоров.

Хлопнула дверца. «Лексус», басовито урча, выкатился из двора. Ух Ё проводил его безразличным взглядом, вызвал по мобильному телефону своего водителя, назвал адрес, засунул руки в карманы и стал ждать.

Спустя пять минут тот же темно-синий «лексус» остановился на задах самой престижной в Картафанове букмекерской конторы «Биатлон». К машине торопливо подошла молоденькая симпатичная блондинка. На сгибе левого локтя, прижимаясь к высокому бюсту блондинки, сидела такса. В правой руке дамочка держала туго набитый мужской портфель.

Когда сияющая Света устроилась на заднем диване автомобиля, когда Груня была помещена в специальную сбруйку безопасности, а портфель перекочевал к Бакшишу, бывший боксерский промоутер наконец-то позволил себе улыбнуться. Не угрожающе и не ехидно, а широко и жизнерадостно.

– В разные корзины, в разные корзины… – будто бы передразнивая кого-то, пробурчал он. – В одну-то ведь куда выгоднее. Главное – точно знать в какую. И не обязательно для этого быть мудрым евреем. Можно и хитрым татарином. Правильно, Светик?

– Правильно, – пискнула блондиночка, привыкшая соглашаться со всяким словом грозного мужа. – И все-таки, Рафа, почему ты был так уверен, что Муромский не ляжет под Максика?

– Да что я, Илюху не знаю? – добродушно проговорил Бакшиш, трогая машину с места. – Это ж такой, Светка, булат – что ты! Вроде меня в молодости. Настоящий богатырь. Эй, женщина, ты чего вздыхаешь?

– А вдруг мне будет скучно в деревне?

– «Скука – болезнь счастливых», – отозвался Бакшиш подходящей цитатой и на приличной скорости погнал машину по проспекту Градоустроителей (бывший Далеких Канонад) прочь из Картафанова.

Беспамятство Хмыря вышло не слишком продолжительным. Менее чем через две минуты он довольно твердо стоял на ногах и даже связно отвечал на вопросы медика. И все же кое-какие изменения в его мозгу определенно произошли. Временами мимолетная улыбка трогала разбитые губы бывшего претендента, и это явилось настоящим потрясением для знавших его людей. Дело в том, что Максим Хохлушкин не улыбался с тринадцатилетнего возраста. Хохотал или даже ржал – такое бывало. А улыбаться воздерживался, считая это проявлением слабости. Но главной сенсацией вечера стало другое. После официального объявления победителя Хмырь по-братски обнял Муромского и заявил громогласно:

– Спасибо, брат, что вложил мне ума.

– На здоровье, землячок, – ответил несколько опешивший Илья и добавил: – Обращайся еще, если понадобится.

Хмырь снова улыбнулся – как будто впрямь понял и оценил шутку – и отправился благодарить команду Муромского. Долго жал руки Попову и Добрынину, бормотал, что они ребята зашибись, а под конец попытался расцеловать Ингу. Однако тут на его пути решительно встал Ваня Дредд. Хмырь не особо-то опечалился и расцеловал Дредда. Потом он полез целовать дамочек из партера, и тренерской бригаде пришлось его увести.