– Тогда почему ты цепляешься за свои откровения?

– Да потому что это правда, ваше величество! Как это вы, такой умный человек - и такие простые вещи не можете понять! Как ребенок малый, честное слово. Вы что, не понимаете, что пока вы людей не морили во рвах - вы еще могли стать нам добрым королем, а как начали, так подвиньтесь? Да выйдите отсюда в город - каждый камень кричит, что не хочет больше носить англичанина!

– Камням, - я цежу это сквозь зубы чуть ли не со стоном, - придется вытерпеть присутствие англичан… и еще кое-что…

– Что вами?
– спрашивает Жанна.
– Вы как будто пытались встать несколько раз, но не могли.

– Мне отказали ноги, - я закрыл глаза, чтобы остановить вращение чадящих факелов.
– Уже два месяца как… Болезнь, которую Бог отвел от меня девять лет тому… она вернулась. Может, я протяну еще год - я просил десять… А может, нет.

– Отпустите меня, - просит Жанна.
– Отпустите на волю, домой, а не в монастырь. А сами возвращайтесь в Англию, растите сына и будьте англичанам добрым государем. И проживите мирно и счастливо столько лет, сколько вам осталось.

– Дашь обязательство никогда не поднимать оружия против англичан?

– Нет, ваше величество. Я таким словом себя не свяжу. Бог велел мне изгнать англичан за пролив, и я не сложу оружия, пока дышу.

– Я так же не могу отпустить тебя, как ты не можешь дать мне обещание мира, - на какое-то время боль отступает, я стараюсь воспользоваться этим временем.
– Ты понимаешь, почему. Я умираю. И не могу позволить тебе остаться живым знаменем Франции. Не могу вернуться домой и насладиться оставшимися днями. Мой сын еще мал, мой брат… он прекрасный солдат, но не политик и не правитель. Если мы упустим сейчас Францию из рук - в Англии поднимут голову все, кто ненавидит Ланкастеров. Начнется резня, вроде той, что творилось здесь двадцать лет назад. Я люблю Англию, Джоанна. Я не хочу для нее такой судьбы.

– Если вы отступите сейчас, Бог даст вам долгую жизнь, и вы еще уведете с собой достаточно солдат, чтобы опереться на них. Герцог Бургундский, ваш союзник, поможет вам. Я не верю, что король, поступая по правде, может погубить королевство.

– Джоанна, политика и правда ничего общего не имеют.

– Значит, вы все же не верите, что правы перед Богом, ваше величество?
– Жанна смотрит на меня с жалостью.
– Бедный, несчастный вы человек! Я ведь раньше ненавидела вас, а вот теперь не могу. Я-то думала, что вы так жестоки от злобы, а теперь вижу, что вы просто боитесь.

– Я прав!
– мне не хватает воздуха, я чувствую, как пол шатается.
– Я похоронил в этой земле свою молодость, а теперь и свою жизнь, а если мне придется убить тебя - похороню и честь; но я пролил здесь слишком много английской и французской крови, чтобы сказать "Я неправ" - и просто так уйти! Джоанна, я люблю мужество и верность, потому что их мало осталось в наши дни - но вся моя любовь не помешает мне казнить тебя, потому что Англию я люблю больше!

– Я понимаю, ваше величество. Ваша любовь к Англии не помешает вам казнить меня, а моя любовь к Франции не помешает мне молиться за вас - давайте же разойдемся на этом, и посмотрим, чья любовь сильнее.

Я хочу сказать ей еще что-то - но голос отказывает. Горло мне набили соломой, я весь до треска в боках набит соломой, я - кожаное чучело на носилках, и сейчас меня подожгут на потеху толпе… Я делаю рывок - и падаю, падаю лицом вниз на грязную солому пола. Она тянет ко мне руки, чтобы помочь - но она прикована к постели. Потом откуда-то издалека доносятся удары и крики: "Ведьма! Сука! Что ты с ним сделала, с нашим государем!" Кричат - они. Она не издает ни звука, и я тоже не могу издать ни звука, чтобы остановить это.

Я должен пойти на казнь. Я подписал приговор, и я не могу не пойти на казнь теперь, это будет малодушно - отлеживаться в замке, пока она горит… Но ведь и я горю - как быть, что делать? Я горю, четверо дьяволов волокут в горнило мой портшез, а пятый смеется и пляшет впереди.

– Нет, - шепчу я.
– Не может быть, Господи, не может этого быть, я же прав, я же пытался дать Англии покой, если бы мы не воевали во Франции - нас бы разорвало изнутри, а мир в стране - это долг короля, и не может того быть, чтоб Господь карал меня за это.

– А как же!
– хохочет мой палач.
– А то! Конечно же, ты прав, Гарри. У нас там все правы, ни одного виноватого нет. То есть, попадаются такие, кто откровенно признает, что любил мучить и убивать - но их меньшинство, Гарри. В основном - честные трудяги, вроде тебя или того парня, который рассуждал, что лучше одному человеку умереть за народ. Просто дивная компания подобралась, одни достойные люди, и все исполняли свой долг. Ты им понравишься обязательно, Гарри.

Меня тащат, а они стоят и смотрят - убитые в плену французские рыцари глядят сквозь забрала, руанские женщины молча прижимают детей к высохшим грудям, а лолларды тычут в меня головешками пальцев и хохочут, сплевывая через сожженные губы черную слизь. А вот окровавленные, заколотые, забитые - горожане из Мо; солдаты гарнизона с опухшими лицами и веревками на шеях, синие от холода парижские дети… Под их взглядами губы мои шевелятся беззвучно, я уже не решаюсь в голос требовать справедливости у Бога - я только шепчу, как Иов: почему? Если Бог хотел моего поражения и смерти - почему не сокрушил меня раньше? Почему я не нашел своего конца при Азенкуре, прежде чем успел сотворить все эти мерзости? Или еще раньше - в бою против Хотспера, когда стрела пробила мне щеку и нёбо, чуть-чуть не достав до мозга? Почему меня не казнил Ричард? Почему Ты позволил мне жить и делать все это - я же не мог поступать иначе! Я был жесток с руанцами, чтобы не пришлось быть жестоким дальше - мне ведь дороги жизни подданных, и лучше запугать одних примерном других, чем брать большой кровью и измором каждый город. Если бы я знал заранее, что сопротивление в следующих городах будет более ожесточенным - я бы нашел другой способ, но войны - они выигрываются жестокостью, предотвращающей большую жестокость…