В конце концов Эннори прибили к самодельному кресту, чтобы он разделил участь Того, Кого исповедует. После трех дней пыток мальчик так ослаб, что не прожил на кресте и часа.

Ильгет очередной раз всхлипнула. Скосила глаза на Арниса. Против обыкновенного, он не пытался утешить ее, не взял даже за руку. Он и не плакал. У Иволги дрожали губы, и глаза подозрительно блестели. Но лицо Арниса было совершенно серым и неподвижным.

— Не плачьте, - сказал отец Антоний, с сочувствием глядя на Ильгет, - не плачьте, все правильно. Его молитвами на этой земле будет Церковь. Я знаю, что жаль, но потерпите.

Иволга уснула в конце концов, а вот Ильгет спать не могла. Подхватила четки и вышла в зал, где Распятие на стене и портрет Эннори. Неподвижная темная фигура Арниса застыла у стола.

Ильгет подошла, молча села напротив.

В окно светила полная луна, больший из спутников, Феаро. В этом свете глаза Арниса блестели, и ледяной холод плескался в них.

— Помолиться хотела, - сказала Ильгет, - все равно заснуть не могу.

Четки звякнули о стол. Арнис разлепил губы.

— Иль, они ведь за меня умирали. Там, в Святилище.

Ильгет протянула ладонь, коснулась руки Арниса.

— Ну и что? Это же не те килийцы. Не все же килийцы одинаковы. Не могут же они все быть ангелами или дьяволами.

— Не в этом дело, - прошептал Арнис, - я вдруг понял… если бы Искэйро был здесь, он мог бы… в этом участвовать.

Ильгет молчала, не зная, что сказать.

— Я же любил их, понимаешь? Они же мне как братья. Но и они… те - тоже могли бы.

Ильгет погладила его руку.

— Все слишком сложно, - сказала она.

Воины кили. Несгибаемые и непримиримые. Лишенные страха смерти и боли. Но не только своей - чужой тоже.

А мы-то чем лучше, подумала вдруг Ильгет, лицо ее перекосилось. Она вспомнила Анзору. И тут же испугалась - как бы Арнис не прочел ее мысли. Да нет, не сагон ведь он.

— Нам этого не понять, - сказала она, - давай помолимся лучше. Возьми.

Она протянула Арнису четки.

Вскоре 505й отряд вернулся на Квирин.

Как-то незаметно прошло лето - в походах и морских плаваниях, в работе, прогулках по Набережной, почти ежедневных купаниях. Пришла осень. Это было любимейшее, самое красивое время в Коринте - весь город покрыт золотой сетью. Небо особенно светло и прозрачно в это время, и особенно пронзителен вечерний свет. А потом золото превратилось в тускловатый мрачный багрянец, небо чаще стало сереть, и вот - не успели оглянуться - деревья беспомощно тянут в небо голые лапки, похожие на антенны.

Ильгет особенно нравилось писать роман в своем углу, под ногами ее лежала Шера, а иногда еще и Виль, и коричневый щенок, взятый в Центре, Ритика. Ритика с возрастом начала светлеть, и это было немного странно.

Арнис обычно садился работать рядом с Ильгет. Ей это нравилось, ведь все, что она писала - предназначалось Арнису и только ему. Мало ли, кто потом будет читать - главное, сказать все, что она хотела сказать Арнису. И когда он рядом, это еще проще.

Иногда Арнис вставал, подходил к окну и смотрел вдаль. Три сосны, оставшиеся от леска, так и стояли перед окном, они не желтели, ветер покачивал их неизменно пушистые темные ветви. И за ними стелилась неясная желто-серая даль, а когда ранним утром вставало солнце, на полнеба разгоралось неяркое алое зарево.

— Какие они удивительно спокойные, эти деревья, - говорил Арнис, - когда смотришь на них, заражаешься их тишиной. Вот подумай только, они стоят здесь и стоят. Мы мельтешим рядом, чьи-то жизни проходят, какие-то страсти. Для нас каждый день - как год, а для них год - как день. С утра до вечера и ночью, они все стоят и стоят… только покачиваются на ветру. Удивительная мудрость в них. Ты пробовала долго и пристально смотреть на деревья, Иль?

— Да, конечно… я понимаю тебя. Мне так странно, ты говоришь то, что я часто ощущала в лесу.

Арнис возвращался к циллосу и работал дальше. Он продолжал свое исследование о реакции разных социумов на вторжение сагонов. Тут хватало и материала, и личных впечатлений, труд обещал быть очень серьезным и нужным. Кроме этого, Арнис бывал в социологическом центре два-три раза в неделю, участвуя в разных конференциях, занимался анализом общественного мнения и совершенствовал программы для обучения обществоведению, в том числе школьников, словом, стал вполне приличным социологом.

Для Ильгет же ее роман продолжал быть чем-то несерьезным… Она не верила в возможность победить в рейтинге еще раз. Она, как всегда, просто играла.

Дети, кроме Эльма, да пожалуй, Дары, давно жили своей жизнью. Из школы возвращались в шесть вечера, а иногда и до ужина, до семи-восьми задерживались. Да и после школы у них были свои какие-то дела, что-то почитать, посидеть в Сети, поиграть. Только Дара в свои шесть лет все еще сильно была привязана к родителям. Не так как Арли - та в ее возрасте уже стала совершенно независимой. Может быть, помогла ее большая дружба с Лайной - девочки были неразлучны. Дара часто, видимо, ощущала себя лишней среди них. И любила прийти к Ильгет или Арнису, просто так посидеть, побыть рядом.