— Она говорила, что есть один человек и он… пугает ее.

— Кто? — требовательно спросил Хоуксклиф. Колдфелл вздохнул, отвел глаза, понимая, что сейчас подпишет смертный приговор. Он был рад этому.

— Мой племянник, ваша светлость, — ответил он холодно, как истинный итальянец. — Мой наследник, Долф Брекинридж.

— А вот апельсины! Пенни за штуку, сэр. Благодарю вас, и всего вам хорошего! Кто следующий?

Среди шума и толчеи серого дня в Сити она казалась такой же неуместной, как и яркие сладкие апельсины, которые она продавала на оживленном углу Флит-стрит и Чан-серилейн, протягивая их, как маленькие солнышки, одетым в темное джентльменам, которые носились между миром правительства и миром финансов — между Вестминстером и Сити соответственно. Банковские клерки и адвокаты, городские поденщики, журналисты, писаки, портные, почтенные хозяева лавок, даже проходивший мимо священник, спешивший по направлению к собору Святого Павла, резко притормаживали при виде ее, и никто из них не мог устоять перед соблазном.

Если мисс Белинда Гамильтон и задавалась вопросом, было ли в ней что-то такое, что заставляло останавливаться проходивших мимо мужчин, она никак этого не показывала. Она была воплощением деловитости и ловкости, когда пересчитывала сдачу покрасневшими от холода пальцами, торчавшими из рваных перчаток, словно решила отнестись к своему появлению в этом мире с терпеливой снисходительностью истинной леди.

Несколько месяцев назад она готовила хихикающих дебютанток к их первому сезону в Лондоне, занимаясь этим в «Пансионе миссис Холл для благородных девиц»; а вот теперь оказалась здесь, и только гордость удерживала ее от падения в пропасть.

Прядь пшенично-светлых волос упала на ее розовую щечку, когда она подняла глаза на очередного покупателя и протянула ему сдачу, улыбаясь устало, но радостно.

— А вот апельсины! Кто следующий, подходите!

После того как ушел последний покупатель, она наклонилась над огромной корзиной и принялась укладывать апельсины аккуратными рядами. Затем выпрямила спину, потерла поясницу и огляделась по сторонам. И вдруг увидела, что маленького Томми, уличного подметальщика, чуть не переехал наемный экипаж. Его брат Эндрю мгновенно схватил его за шиворот и оттащил назад.

— Энди! Томми! — позвала Белинда.

— Привет, мисс Бел! — Пара жуликоватых оборванцев помахала ей рукой.

Она поманила их к себе. Чуть не угодив под колеса телеги, мальчики благополучно перебрались через улицу, и она побранила их, велев вести себя осторожнее, потом дала каждому немного мелочи и апельсин. С тревогой она наблюдала за тем, как они возвращались на свое место на другой стороне улицы.

Бел считала свою участь горестной до того, как нашла этих ребят. Она восторгалась их благородством и беспечностью, не оставляющей их, несмотря на чудовищные условия жизни. Улицы кишели такими, как они, — бездомными, босоногими, полуголыми и голодными. Она осознала истинную, ужасающую значимость этой проблемы как-то в январе, морозной ночью, когда небывалая метель укрыла Лондон снегом. В то время как богатые устроили на замерзшей Темзе зимний праздник, она бродила в поисках Эндрю и Томми, намереваясь привести их в свою единственную комнату, которую снимала в районе лондонских трущоб. По крайней мере у них будет крыша над головой. Она искала повсюду, и в конце концов какая-то угрюмая девица направила ее в ветхое строение, напоминающее заброшенный склад. Войдя туда, Бел подняла фонарь и обнаружила множество дрожащих детей, жмущихся друг к другу. Их, наверное, было человек семьдесят.

Это воровской притон, объяснил ей Эндрю, когда она отыскала его в этой свалке. Подростку незачем было рассказывать ей то, что она уже поняла своим взрослым разумом: здесь мальчики обучались воровству, а девочки — проституции. За все двадцать три года ее жизни она не испытывала подобного потрясения. Она и вообразить не могла подобного кошмара в те дни, когда была благовоспитанной сельской аристократкой Оксфордшира.

Самым ужасным во всем этом было то, что она не могла ничем помочь детям. У нее не хватало духа запретить им воровать, поскольку им было нечего есть. А самым большим преступлением, с ее точки зрения, был бессердечный уголовный кодекс, утвержденный парламентом, согласно которому ребенок старше семи лет приговаривался к повешению за кражу пяти ничтожных шиллингов. Все, что она могла сделать, — это дарить несчастным детям нежность, заботиться о них, насколько это было возможно, и заставлять их ходить в церковь.

Она смотрела, как Томми чистил апельсин и отправлял в рот сладкие дольки. Вздохнув, она отвернулась — именно в тот момент, когда яркий, хорошо знакомый ей фаэтон вывернул из-за угла и покатил прямо к ней.

Она побледнела. Пустой желудок сжало словно тисками. Она быстро наклонилась и подняла корзину, а грохот копыт становился все громче.

«Господи, прошу тебя, не дай ему меня увидеть!»

Едва она успела выпрямиться, держа в руке корзину, как роскошный фаэтон остановился рядом с ней. Она застыла на месте, зная, что ее мучитель получит удовольствие, если она побежит. Лучше остаться и дать ему отпор, как бы ни была ей неприятна их затяжная война. Она обернулась и приготовилась к сражению, когда сэр Долф Брекинридж соскочил на землю и направился, к ней.

Он был высок, смугл и мускулист, с коротко подстриженными волосами песочного цвета. Ухмыляющийся, наглый, он был воплощением того, что в свете называли «отталкивающим человеком». Именно таких мужчин должны были бояться девицы из «Пансиона миссис Холл».

— Не приближайтесь ко мне! — вскрикнула она, отступая.

— Хорошо, мэм, — ответил он, по-видимому, решив сегодня позабавиться тем, что будет ей подчиняться.

Он пошел к ней медленно — именно так, как делал это последние восемь месяцев. Еще в начале прошлой осени сэр Долф обнаружил, что она навсегда покорила его сердце. Бел не понимала, почему его выбор пал на нее. Возможно, таково было свойство его натуры — преодолевать сопротивление своей избранницы, а потом овладеть ею или уничтожить ее. Одно она знала наверняка: во всем, что с ней случилось, виноват только он.

Она отвернулась с независимым видом и пошла вперед, вцепившись в корзину с апельсинами. По запаху она чуяла, что Долф идет за ней следом: он всегда злоупотреблял одеколоном.

— Куда-то направляетесь, сердце мое?

Бел бросила на него испепеляющий взгляд и крикнула, обращаясь к прохожим:

— А вот апельсины!

Его дерзкая улыбка стала шире, обнажив сломанный зуб — такой же результат одной из его бесчисленных ссор, как и свернутый набок нос.

Долф гордился своими «боевыми» отметинами. Напрочь лишенный всяких комплексов, он сбрасывал с себя одежду при возникновении любой самой незначительной ссоры, чтобы дать обидчику возможность застыть в благоговейном восторге при виде его знаменитых шрамов. Но особенно Долф гордился тремя яркими рубцами, пересекающими его мускулистую грудь. Этот след оставил напавший на него в Альпах медведь, которого Долф так и не смог убить. Бел видела этот шрам. Он показал ей его в первый же вечер, когда они встретились. Она была изумлена и унижена — ведь они находились на балу у Ханта. Она тогда очень пожалела, что медведь не довел свое дело до конца.