Прослушав эти скорбные вздохи, Жнец встал с корточек и еще раз огляделся.

— Значит, ты это не по своей воле делаешь?

Мэри сердито глянула на него снизу вверх: неужели еще не понял?..

Как вдруг он неожиданно рванулся к ней, повалил и сам перевернулся — почти одновременно с раздавшимся в этот момент выстрелом. И выстрелил сам в направлении двери под лестницей — из пистолета, уже оказавшегося у него в руке.

Мгновением позже из-за косяка вывалилось, со стуком ударившись об пол, длинное тело. С ружьем.

— Ничего себе, сюрприз… — прозвучало полушепотом-полухрипом. Мэри силилась подняться, но не вышло: уже вскочивший Смеляков надавил на плечо.

— Сиди. И тихо. Я посмотрю… — он направился к месту происшествия с пистолетом наготове. Перешагнув через тело, выглянул в заднее помещение. Потом по-джеймсбондовски туда выскочил. Вскоре вернулся, похоже, никого не обнаружив. «Сюда бы нашу съемочную группу, — подумала Мэри, — Борянский бы оценил типаж». Тем временем Жнец проверил две другие двери и попутно — окно с наполовину выбитой рамой. Убедился, что сообщников поблизости нет, и, убрав пистолет, направился к телу.

Мэри, не дождавшись разрешения, самостоятельно пришла к выводу, что ей уже можно перемещаться, и тоже подошла.

Человек, хоть и был при оружии, вряд ли являлся военным — лет тридцати-сорока, с коричневым от загара, а больше от грязи лицом, в истертой обтрепанной одежде. Крови не было: Жнец стрелял из парализатора, у которого, кстати, выстрел звучал намного тише и по характеру иначе. Зато ружье у «сюрприза» оказалось настоящим.

— Вот сволочь! Он же мог нас убить.

— Определенно, мог, — подтвердил Смеляков, осматривая ружье.

— Ох, Жнец, — вздохнула Мэри, — куда мы попали?..

— Тебе виднее, — хмыкнул он, оглядываясь так, словно по этой халупе можно было сделать какие-то выводы об этом мире. — Интересно, по какому принципу происходят эти, м-м… перемещения?

— Такие вопросы тебе следовало задавать в своей конторе. У меня есть ощущение, что там знают гораздо больше, чем сказали тебе.

Он нахмурил брови, что-то обдумывая, потом спросил:

— Ты была участницей какого-то эксперимента? Может быть, добровольцем?..

— Нет, в том-то и дело, что нет! — Мэри всплеснула руками. — Ничего даже близко не имела ни с какими экспериментами! Сроду!

— Значит, скорее всего где-то произошла ошибка. Прокол, разрыв, сбой или что-то в этом роде…

Она с интересом навострила уши, но «сюрпризы» еще не закончились: из прихожей раздался диссонансный стон — не иначе как ржавых дверных петель.

— Нам с тобой дадут когда-нибудь побыть наедине? — тихо спросил Жнец и, толкнув Мэри под лестницу, сам бросился вперед и замер, прислонившись у косяка с парализатором в руке.

«Борянский. где ты? Такие сцены пропадают!..» — подумалось Мэри скорее всего по инерции сознания, пока она скрывалась с глаз от очередных возможных покушений.

От входа донесся скрип половиц под чьими-то осторожными шагами. Потом раздался голос — не очень решительный, однако заставивший обоих затаившихся вздрогнуть:

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Мэри осмелилась высунуть голову и, встретившись взглядом со Жнецом, обменялась с ним безмолвным вопросом: «Тоже узнаешь? Или мне показалось?..»

Он сделал ей знак скрыться, после чего сам, не меняя позиции, отозвался:

— Давай сюда, мы тут!

Спустя несколько секунд, заполненных скрипом и хрустом, через порог ступил человек и замер, в левый висок его уткнулось холодное дуло. Вошедший повернул голову, подставив под него лоб. Но дуло уже опускалось. Из-под лестницы появилась Мэри и, сделав пару шагов, остановилась, как бы в сомнении.

— Черт возьми, ребята, да что здесь происходит? — спросил человек, погибший, как минимум, в трех мирах, но единожды все-таки спасенный.

Мэри думала — он ли это, спасенный? Или уже следующий?.. Ведь он был, пожалуй, единственным из ее друзей, кто оставался в разных мирах некоей постоянной — не в смерти, нет, эту закономерность она, можно надеяться, уже нарушила — но всем своим спокойным, чуть насмешливым обликом, цельностью натуры без каких-то точечных всплесков того или иного качества, и даже по роду занятий он каждый раз оказывался все тем же, почти не изменившимся, моментально узнаваемым Филиппом Корнеевым. Филом.