В начале апреля Гиммлер вызвал меня к себе в Вустров. Прохаживаясь со мной по лесной аллее, он неожиданно сказал: «Шелленберг, я считаю, что с Гитлером теперь бесполезно иметь дело. Может быть, де Кринис прав?» (Я устроил встречу профессора де Криниса с Гиммлером, во время которой они обсуждали состояние здоровья Гитлера. Как я уже говорил, де Кринис уже давно заметил у Гитлера признаки болезни Паркинсона).

«Во всяком случае, — ответил я, — все вроде бы говорит за это. Мне кажется, что настало время действовать». Он молчал. Я напомнил ему о плане Керстена встретиться вскоре с Гилелем Шторхом, представителем Всемирного конгресса евреев в Нью-Йорке, чтобы обсудить с ним проблемы, связанные с положением евреев.

У Гиммлера и здесь не нашлось сил дать четкий и ясный ответ, хотя, казалось, он сознавал принципиальное значение таких переговоров. Видимо, ему было крайне трудно сделать этот шаг — принять у себя еврея; кроме того, он думал, что это приведет к окончательному разрыву с Гитлером, так как именно тогда фюрер приказал военнослужащим эсэсовских полков снять со своих рукавов эмблемы с надписью «Адольф Гитлер», в знак своего недовольства ими. Наконец, Гиммлер опасался также, что Кальтенбруннер узнает об этой встрече и сразу же сообщит о ней Гитлеру. Я успокоил его, сказав, что Кальтенбруннер отправляется в Австрию и ничего не узнает. Кроме того, встреча может состояться в доме Керстена. После длительных колебаний Гиммлер согласился.

Вдруг он неожиданно заговорил о перспективах внутриполитического положения в Германии после его прихода к власти вместо Гитлера. Он не может, сказал он, арестовать Гитлера или вообще устранить его, ибо это приведет к остановке всей военной машины. Я объяснил ему, что существует лишь две возможности — или он идет к Гитлеру и вынуждает его под грузом фактов на отречение, или он устраняет его насильственным путем.

«В первом варианте его охватит такой приступ ярости, что он собственноручно пристрелит меня». Я возразил Гиммлеру, сказав, что в его распоряжении достаточно высокопоставленных офицеров СС, способных защитить его, да и вообще его позиции еще достаточно сильны, чтобы отдать приказ об аресте Гитлера. «Если не будет иного способа, — добавил я, — вы должны прибегнуть к помощи врачей». Он согласился свести профессоров де Криниса, Морелля (личного врача Гитлера) и д-ра Штумпфэггера с Борманом. Через два дня де Кринис сообщил мне о результатах переговоров: врачи отказались участвовать в этом деле; кроме того, все их аргументы, обращенные к Борману, не дали результатов. Когда я сообщил об этом Гиммлеру, он просил меня хранить молчание обо всем, что произошло.

Тогда же я установил связи с рейхсминистром финансов графом Шверин-Крозигком, поскольку он показался мне подходящей фигурой для принятия наследства Риббентропа. Поэтому я устроил встречу его с Гиммлером, которая состоялась 19 апреля 1945 года в кабинете министра в присутствии рейхсминистра труда Зельдте. Он предложил мне следующий план: Гиммлер в день рождения Гитлера обратится с воззванием к немецкому народу, в котором заявит, что берет власть в свои руки. Затем необходимо будет после всенародного референдума создать вторую партию и ликвидировать ведомство народного суда. Наконец, он спросил меня — в это время Гиммлер беседовал в стороне с графом Шверин-Крозигком, — как я оцениваю шансы защиты альпийских районов (известных под названием «Альпийская крепость»). Я ответил, что не вижу смысла в продолжении военных действий, необходимо принять немедленные меры в области политических переговоров.

Фон Крозигк, казалось, был удовлетворен беседой с Гиммлером, хотя он тоже знал, что на самом деле уже слишком поздно и вряд ли для нас еще существует какой-то выход. Он попросил меня оказывать на Гиммлера влияние и дальше, чтобы подтолкнуть его на какое-либо решение — вместе с Гитлером или без него.

В это время мы получили известие, что в аэропорт Темпельгоф прибыли Керстен и Норберт Мазур (сменивший Шторха на посту представителя Всемирного еврейского конгресса), отправившийся после этого в имение Керстена в Гарцвальде. Так как в то же время в Берлине ожидали графа Бернадотта, возникала опасность, что обе встречи совпадут во времени, тем более, что Гиммлер был крайне занят ввиду напряженного военного положения. Поэтому он попросил меня поехать той же ночью к Керстену и провести предварительные переговоры с Мазуром. Одновременно я должен был договориться о сроке встречи Мазура с Гиммлером. Я поужинал в Хоэнлихене. Вопреки своим привычкам, Гиммлер неожиданно приказал принести бутылку шампанского, чтобы ровно в двенадцать часов отметить день рождения Гитлера.

Переговоры Гиммлера с представителем Всемирного еврейского конгресса — Новые переговоры с графом Бернадоттом — Метания в безвыходном положении — Гиммлер капитулирует перед Западом.

Я прибыл в имение Гарцвальде в полтретьего ночи. В небе над Берлином метались лучи прожекторов и непрерывно ревели моторы вражеских самолетов.

До четырех часов утра мы проговорили с Керстеном. Колебания Гиммлера выводили его из себя. «Не знаю, — сказал он с горечью, — можно ли вообще надеяться на успех встречи Гиммлера с Мазуром?»

Утром меня разбудил гул самолетов. В тот момент, когда я одевался, невдалеке от дома упала бомба. За завтраком я беседовал с Мазуром. Он настаивал на немедленной встрече с Гиммлером, говоря, что должен уезжать. Я знал, что Гиммлер постарается оттянуть это свидание, и приложил все силы, чтобы оно все-таки состоялось как можно скорее.

В тот же день из шведского посольства в Берлине позвонил граф Бернадотт. Сообщив, что он должен возвращаться в Швецию, он просил о срочной встрече с Гиммлером, выразив готовность этим же вечером приехать в Хоэнлихен. Но нам было важно, чтобы перед этим Гиммлер встретился с Мазуром. Поэтому я тут же поехал в Вустов, где находился Гиммлер. К счастью, мне удалось убедить его поехать в Гарцвальде. Это было 21 апреля 1945 года.

Я уже проинформировал Мазура об общей обстановке и знал основные требования, с которыми он пришел на переговоры:

1) физическое уничтожение евреев должно быть прекращено;

2) заключенные немецких концентрационных лагерей должны при любых обстоятельствах оставаться в своих лагерях и не подлежать эвакуации;

3) составить список всех лагерей, где находятся евреи, и сообщить эти данные.

По дороге Гиммлер всевремя упирал на то, что эти мероприятия он распорядился провести еще раньше. Он выкладывал мне все, что собирался сообщить Мазуру. В сущности, это было перечисление в хронологической последовательности событий прошлого, продиктованное стремлением оправдаться. Я посоветовал ему вообще не говорить о прошлом, а сделать ясные предложения на будущее.