К счастью, вскоре нам удалось схватить Хориа Симу. После этого напряженность между Гитлером и Гиммлером постепенно стала спадать. Но этот случай привел к тому, что Риббентропу удалось не только восстановить свои позиции, но и усилить их, после чего о его отставке в ближайшем будущем не приходилось и думать.

Когда я несколько позже беседовал об этом с Гиммлером, он выглядел очень подавленным. (Тем временем битва под Сталинградом закончилась нашим поражением, а в Северной Африке мы продолжали нести потери). Когда я все же осторожно напомнил ему о его обещании, он сказал, что теперь время все равно упущено. Потерял свою актуальность не только вопрос о Риббентропе, закрыто для нас и множество других путей. Лишь с громадным трудом мне удалось уговорить его и в дальнейшем санкционировать мои попытки в направлении переговоров о мире. Несмотря ни на что, я не оставил мысли о «свержении» Риббентропа.

После встречи в Житомире я поделился своими мыслями о вредном влиянии министра иностранных дел на Гитлера с унтерстатс-секретарем Лютером, намекнув ему также о своих планах на будущее. Одновременно я попросил его помогать мне в получении необходимых документов, чтобы ускорить падение Риббентропа. Мои предложения упали на благодатную почву. Как раз в тот период между министром иностранных дел и его бывшим наперсником возникли серьезные разногласия, вызванные отчасти причинами личного, а отчасти делового характера. Поссорились между собой и их жены; кроме того, Лютер не хотел больше уступать непрекращающимся и все более настойчивым требованиям министра иностранных дел о предоставлении в его распоряжение секретных фондов министерства. До поры до времени он старался покрывать экстравагантный образ жизни Риббентропа, но в конце концов тот настолько далеко зашел в своих притязаниях, что Лютер начал сомневаться, все ли у него в порядке с психикой. Например, на вилле Риббентропа четырежды меняли обои, не подходившие ему по цвету — и это в разгар войны!

Готовность Лютера оказать помощь в свержении своего шефа имела не только чисто бескорыстные мотивы.

Он сказал, что для него в результате этого представилась бы возможность очиститься в глазах Гиммлера от постоянных клеветнических обвинений со стороны СС и улучшить свои отношения с ним.

Но здесь он допустил грубую ошибку. На приеме в честь итальянского посла Аттолико Гиммлер, которому я сообщил о нашем разговоре с Лютером, снова, после длительной немилости, стал обращаться с ним приветливо. Обрадованный Лютер, не обращая внимания на множество зарубежных гостей, стал вести себя с Гиммлером так, как будто тот был его закадычным другом. Но в таких вещах Гиммлер был крайне щепетилен. На приеме он сохранил вежливый тон, но на следующий день сразу же позвонил мне и дал волю своему раздражению навязчивостью Лютера.

Вскоре после этого мне позвонил Лютер и начал на своем берлинском диалекте: «Ну, я вам скажу, ваш шеф — молодец, с таким можно делать дела. Что до меня, так пусть Риббентроп убирается к черту». В таком духе он проговорил несколько минут, пока я не сообщил ему, что хотел бы переговорить с ним завтра. Я боялся, как бы он, в порыве своей несдержанности, не договорившись со мной заранее, не вздумал «замахнуться» на Риббентропа. Об этом и о его глупом поведении с Гиммлером мы и беседовали с ним, встретившись, после чего Лютер клятвенно заверил меня в будущем быть осторожнее и не предпринимать ничего против министра иностранных дел без нашего ведома.

Позднее, в конце января 1943 года, ко мне явился один из референтов Лютера, который взволнованно сообщил мне, что тот собрал документы против Риббентропа. В них он, в частности, указывает на то, что умственное состояние Риббентропа вызывает серьезные сомнения и что он вряд ли в состоянии выполнять обязанности министра иностранных дел. Полагаясь на Гиммлера и веря в мою поддержку, Лютер, по словам референта, разослал этот доклад в различные правительственные инстанции в надежде добиться таким образом падения Риббентропа. Теперь последнее слово за Гиммлером. Лютер требует, чтобы я подтолкнул Гиммлера к немедленному выступлению против Риббентропа и просит меня устроить ему срочно встречу с Гиммлером.

В принципе я приветствовал шаг Лютера, хотя он и нарушил свое обещание не действовать в одиночку, и с его стороны было наивно пытаться преждевременно впутать меня в эту историю. Поэтому я объяснил, что все зависит от согласия Гиммлера, которое я надеялся получить еще в тот же день. Вечером мне позвонил Гиммлер и сразу же вызвал к себе. К сожалению, я должен был обсудить с ним еще ряд наших служебных вопросов в области разведки, что заняло довольно много времени. Когда я наконец сообщил ему о поступке Лютера, то заметил, что он занервничал и куда-то заторопился. Сразу же после моих слов в кабинет заглянул обергруппенфюрер Вольф, напомнивший Гиммлеру, что пора собираться. Я не знал, что в этот вечер ему еще предстоит быть на большом собрании, иначе бы я попробовал начать обсуждение этого вопроса пораньше. После того, как Вольф вскоре вышел, я еще раз попытался склонить Гиммлера на немедленные действия в поддержку Лютера. Гиммлер колебался, не находя себе места. В тот момент, когда, казалось, он решился сказать «да», вернулся Вольф, неся шинель Гиммлера. Гиммлер встал и сказал: «Хорошо, согласен».

Но тут в разговор неожиданно вмешался Вольф, который терпеть не мог Лютера, и, видимо, что-то уловил из нашего разговора: «Но позвольте, рейхсфюрер, не можете же вы допустить, чтобы обергруппенфюрера СС Иоахима фон Риббентропа, одного из высших членов нашего ордена, скинул какой-то подлец Лютер. Это было бы грубым нарушением орденских обычаев. Я уверен, что Гитлер никогда не согласится с этим».

Я прекрасно знал, что судьба Лютера, если его теперь обвинят в нарушении этикета СС, будет решена бесповоротно. Я лихорадочно раздумывал, что же делать. В тот момент мне показалось, что разумнее всего было бы отказаться от сопротивления и дождаться более выгодного момента. К тому же я заметил, что неприязнь Гиммлера к Лютеру проснулась вновь, разбуженная словами его адъютанта Вольфа. «Да, да, Вельфхен, вы правы…»

Я еще раз попросил его не принимать поспешного решения в этом деле — ведь вопрос сложный, с далеко идущими последствиями. Но я боялся, что Гиммлер уже принял решение. Разочарованный я вернулся домой, не зная, что будет дальше. Я бы охотно еще раз той же ночью поговорил с Гиммлером, но знал: он не любил, когда его беспокоят в часы досуга. Я перебирал в уме тысячи возможностей, но так и не мог найти способа, как избежать наихудшего.

Среди ночи мои размышления прервал звонок Мюллера. Он попросил меня сообщить ему все, что я знаю о деле Лютера. Кроме того, он сказал, чтобы наутро к нему явился референт Лютера и в письменном виде изложил ему содержание своего сообщения мне. Он, Мюллер, думает использовать это объяснение как главную улику против Лютера.