На площади, уставшая от вечернего бдения, переговаривалась охрана. Голоса троих дозорных доносились до меня невнятными звуками, а шаги казались, наоборот, слишком громкими и четками. Красные широкие плащи в темноте ночи выглядели почти черными, только охранные амулеты светились на шеях стражей причудливыми рисунками. У двоих мальчишек – простенькие дешевенькие и, скорее всего, казенные камушки-щиты, выдерживающие только один слабенький удар энергетическим разрядом, тем же охранным контуром, а у третьего и вовсе висела побрякушка от дурной болезни, какой можно заразиться в известном месте с известными девками.

Огромная оранжевая луна, висящая между остроконечных крыш, окрашивала высокие здания голубоватым светом, делая их похожими на ужасающих великанов, а стражей, почти мальчишек, превращала в сказочных гномов.

Я осторожно перешагнула контур, неслышно и ловко, будто в одно мгновение вернулись все воровские навыки, такие необходимые твердость и сноровка. Волнения больше не было, только сосредоточенность. Время как будто прекратило свой бег, позволило остаться в том мгновении, когда я еще стояла в подворотне, и поэтому внутри крепло привычное чувство собственной безнаказанности и неуловимости.

Я даже не потрудилась прятаться в тени и красться. Так и ступала по голубоватой лунной дорожке, направляясь туда, откуда деревянные ступени вели к огромной клетке. Мальчишки меня совсем не замечали. Они невесело, но тихо-тихо (не дай бог старший услышит), возмущались, отчего задерживаются их сменщики.

– У меня от голода все внутренности сводит, – жаловался один, схватившись за живот. Он был выше и плотнее своих напарников.

– Да, чего-то задерживается Пал Матвеич, – протянул другой и, сдвинув тяжелый шлем, подумал и вовсе его снял.

– Видели, колдун-то совсем не шевелится. Может, помер? – вдруг встрял в разговор третий, и они одновременно повернулись к клетке, тут же заприметив мою фигуру, окрашенную потусторонним сиянием ночного светила, а потому казавшуюся почти ненастоящей, призрачной.

– Стой! – заорал один из мальчишек дурным голосом, кидаясь ко мне и хватаясь за миниатюрный арбалет на поясе. Оружие, естественно, им выдавали незаряженное, для острастки особо ретивых зрителей, поэтому все время приходилось усмирять последних точными ударами между глаз или, на худой конец, в челюсть.

В следующее мгновение я метнула ему под ноги призму с заклятием. Хрупкий куб, звякнув в гулкой тишине площади, разлетелся мелкой крошкой, исторгнув из своего нутра столб зеленоватого дыма. Вокруг запахло сладковато и дурманяще, так пахнет лаундаум, а может быть, дурман-трава. Головы у всех моментально пошли кругом, а туман перед глазами задрожал…

…Тит Потемкин, чистокровный бейджанец, всегда носил на поясе кинжал, хотя это строго-настрого запрещал главный отряда. Нож этот был ему очень дорог, он утащил его у отца, когда из родной деревни сбежал в Николаевск. От сладкого бьющего в ноздри запаха мальчишку повело. Он схватился за рукоять и попытался вытащить любимое оружие, дабы поцеловать блестящее острое лезвие, но отчего-то руки показались мягким, как разогретый воск. А потом вдруг захотелось танцевать. Тут из дыма появилась полная женская фигура, укутанная в длиннющую красную мантию.

– Мадам, – улыбнулся Тит, протягивая руки, – не откажи в польке!

– Чокнулся? – вскричала девица и отскочила на аршин.

– Стой! – заорал Тит. – Приказываю выйти из тумана! Танцевать бум! – И кинулся вприпрыжку за соблазнительной девицей.

Его напарник Архип тоже вдохнул полной грудью сладковатый запах. Эх, ни с чем не спутаешь знакомый дымок папироски с особой травкой. Голова от удовольствия закружилась, и в груди стало жарко. Так бы и дышал, так бы и дышал. Вдруг – чу! Из тумана вышел Тит. Скуластое лицо, черное от вечерней щетины, казалось до странности перекошенным. Глаза лихорадочно блестели, а руки тянулись к его, Архипову горлу.

– Мадам, – оскалился Тит и стал похож на бандюгу с портрета «Разыскивается», – не откажи в польке!

– Чокнулся? – обомлел Архип, отшатываясь.

Сладкий дым надежно скрыл его от соратника, парень перевел дух и вытер выступившую на лоб испарину.

– Стой! – раздалось всего в сажени от него. – Приказываю выйти из тумана! Танцевать бум!

Особо не раздумывая, Архип припустил подальше от свихнувшегося приятеля.

Третий караульный, Осип, бродил по зеленоватому туману. От странного тошнотворного запаха болела голова, першило горло и слезились глаза. В ушах стоял равномерный гул, а в висках стучала кровь. Слабость и неприятная вялость затянули тело в свои сети. Очень захотелось улечься прямо на холодную брусчатку и поскорее заснуть. Рот сам собой раскрывался в широких зевках, и сладковатый туман еще глубже проникал во внутренности, опускаясь на самое дно живота.

Вдруг увидел Осип такое, отчего захотелось дико хохотать, и смешок сам собой вырвался из горла. Тит, вытаращив глаза, гонялся за улепетывающим Архипом и тряс над головой остро наточенным кинжалом, который в казарме по ночам, дабы сотоварищи не утащили, прятал под подушку. Полный Архип, тяжело хватая ртом дымку, вихлял и махал незаряженным арбалетом, тоненько визжа:

– Пошел прочь, ненормальный! Мамочка! Па-ма-ги-те!!!

Осип рассмеялся бы, но вдруг стало ужасно лень даже почесать голову. А потом накатило чувство, что кто-то чужой и очень опасный прячется в тумане. Отчего волосы на затылке зашевелились, как в предчувствии нависшей беды. Мальчишка резко крутанулся на каблуках и заметил прошмыгнувшую серую тень. Бросился было за ней, споткнулся, растянулся на брусчатке, а вставать совсем уже не хотелось. Усталость накрыла, будто одеяло, и стала утягивать все глубже и глубже в сумрачные глубины сна…