Я предложил Грейс поехать со мной навестить Иззи, но она отказалась.

— Мне вовсе не страшно оставаться здесь одной, — сказала она. — Не думаю, что эти типы догадаются, куда я исчезла. Более того, если разобраться, это вообще единственное место, где я даже в одиночестве чувствую себя в полной безопасности.

— Понимаю, — сказал я.

Кроме того, есть кое-что в моей машине, в чем я должен бы разобраться, и это не то, что мне хотелось бы, чтобы услышал хоть кто-нибудь, даже моя дочь.

По пути к дому Джо и Коррин я прослушал пленку еще раз. Все так же невнятно гудел голос Глаза, а я не смог извлечь из этой пленки ничего. Тогда я начал размышлять над тем, как вообще появилась на свет эта пленка и как она попала в магнитофон Эмбер. А не подделка ли это? Записанная с оригиналов, которые Пэриш не внес в список «вещественных доказательств» по делу Полуночного Глаза?

В конце концов я выключил невнятную белиберду, перемотал пленку на начало и сунул кассету в карман.

«Несомненно, — подумал я, — для хранения таких вещей нужно найти местечко понадежнее, чем машина».

Изабелла сидела в постели, опершись на подложенные под спину подушки, а на коленях у нее лежали портативный магнитофон и коробка с кассетами. Из-под бейсбольной кепки виднелись наушники — маленькие черные подушечки на каждом ухе. Она услышала, как я вхожу, открыла глаза и одарила меня улыбкой такой теплоты и счастья, что мне тут же захотелось лечь рядом с ней, заключить ее в свои объятия и рассказать ей, как сильно я ее люблю. Так я и поступил. Она тоже, как могла, — сидя — обняла меня. Сняла наушники. Снова надела свою кепку.

— Ты очень плохо выглядишь, — сказала она без малейшей запинки. Должно быть, я довольно странно посмотрел на нее, потому что она тут же выдала: — Я хочу сказать, ты... выглядишь... хорошо. В эти дни у меня все п-п-получается как-то не т-т-так. И все же, Рассел, ты очень плохо выглядишь. Хотя и н-н-надел мою любимую красную веревку.

Она указала пальцем на мою красную ветровку и снова улыбнулась.

— Хорошо провел без меня время?

— Хорошо... — сказал я, не зная, как закончить фразу. Я почувствовал, внутри меня разверзается пропасть, темная зияющая бездна, в которую летят две маленькие куклы, похожие на Изабеллу и Расса Монро, — руки и ноги раскинуты в стороны, а сами они медленно крутятся, низвергаясь в картонную преисподнюю.

— О, маленький, только не надо на м-м-меня так смотреть, — сказала она. — Я знаю, что говорю с-п-п-плошную чушь.

— Ничего подобного, — возразил я. — И я польщен тем, что тебе понравилась моя красная веревка.

Она снова улыбнулась.

В этом мире нет ничего лучше улыбки Изабеллы.

— Т-ты... ты просто п-п-подсмеиваешься надо мной.

— Я знаю.

— Но к-к-когда-нибудь я тоже до тебя доберусь.

— Все равно не поймаешь.

— П-п-пока нет. Но после о-о-операции сразу же поймаю.

— После операции я стану проявлять большую бдительность.

— Все равно поймаю, и ты за все заплатишь, сосунок!

— Типичная темпераментная латиноска, — сказал я. — Только и думает об отмщении.

— Я и так уже о-о-отомстила тебе, когда ты покалечил меня.

— Я не покалечил тебя. Я женился на тебе.

— В-в-вот именно.

Несколько секунд я держал ее в своих объятиях, пока она не успокоилась и не улыбнулась мне. Это была все та же, немного застенчивая, почти виноватая улыбка, которая возникала на ее лице каждый раз перед тем вопросом, который она тут же и задала мне.

— Догадался, чего мне сейчас хочется?

— Ты проголодалась, — сказал я.

— Не с-с-спросишь, что там сегодня на завтрак?

Я выбрался из кровати и отправился на кухню.

Джо сидел за столом перед вентилятором, попивая холодный чай. Коррин стояла у плиты. Мне показалось, их молчание слишком затянулось. Такое всегда чувствуешь.

Я доложил Изабелле, что в меню значится «хуэвос ранчерос». Она улыбнулась и кивнула.

Вернувшись на кухню, я понял причину их молчания: не только речь Изабеллы, но и все ее состояние стало намного хуже. Я проследил за взглядом Коррин. Она смотрела за окно, в небо.

В голубой выси реактивный самолет оставил после себя белесый след, и я даже разглядел слабый мерцающий клинышек серебра перед ним. Он казался символом того, как высока и опасна может быть человеческая жизнь, но по сути это был всего лишь парящий в небе реактивный самолет. Издалека, с запада, надвигалось на нас темное одеяло облаков, раскинувшееся над горизонтом подобно савану, скрывающему утро.

— Сегодня звонил доктор Нессон, — заговорила Коррин, повернувшись ко мне. — Операция назначена на шесть утра. Продлится около шести часов. Он не хочет, чтобы мы ждали ее окончания. Похоже, он встревожен. И я — тоже.