Не замедляя бег, Болан поравнялся с контрольно-диспетчерским пунктом и оказался в освещенной зоне. Низкий силуэт строения четко вырисовывался на фоне серой полосы горизонта, луч прожектора, установленного на крыше, утыкался в густое облако пыли и терялся в нем, наполняя его внутренним красноватым свечением. Не останавливаясь, Болан дважды выстрелил в прожектор из «беретты», и чуть слышное покашливание «красотки» слилось со звоном разбитого стекла.

За долю секунды до того, как прожектор погас, Болан краем глаза увидел чью-то испуганную физиономию. Такое лицо уместнее смотрелось бы где-нибудь в районе Манхэттена, а не в этой забытой Богом дыре, столь же далекой от цивилизации, как Земля от Солнца.

Этот человек первым заметил Болана и, может быть, даже услышал приглушенные выстрелы «беретты». Рот его перекосился в молчаливом вопле, когда он попытался направить длинный ствол своего пистолета на неясный призрак, возникший из ночной тьмы. Но в этот момент погас свет, Болан бросился к «солдату» из Манхэттена, и в мгновение ока тот оказался сдавленным в могучих объятиях черного фантома. Мак прижал голову мафиози к своей груди, резко крутнул ее в сторону и услышал отчетливый хруст шейных позвонков. Свеча жизни незадачливого гангстера угасла тихо и мгновенно, будто ее задул порыв леденящего дыхания самой смерти.

Болан пару секунд стоял неподвижно, потом разжал руки, и безжизненное, нелепо изогнувшееся тело опустилось на землю.

С противоположной стороны рулежки, погруженной в темноту, кто-то крикнул:

— Черт возьми, проклятый свет погас!

Еще немного встревоженных голосов констатировали этот бесспорный факт, тем самым выдав присутствие на другой стороне посадочной полосы еще пяти-шести человек, о чем до этого Болан мог только догадываться.

Рядом с Боланом из полумрака возникла еще одна фигура.

— Эй! Что за?..

Свинцовый плевок 9-миллиметровой «красотки» взорвался красным фонтанчиком крови, осколков зубов и ошметков мозга любопытного. На свой скромный вопрос он получил исчерпывающий ответ «беретты» — «ф-ф-ют!».

Мафиози умер с громким криком, сменившимся ужасным бульканьем, когда кровь хлынула ему в глотку.

Кто-то истошным голосом завопил:

— Что за чертовщина там происходит?

Все нормально! Не совсем то, что нужно, но все же неплохо.

На этом тихий и скрытный этап операции закончился. Болан вложил «беретту» в кобуру — настала пора заявить о себе во весь голос.

Даже без высоких ковбойских сапог, в которые Джим Толуччи, по кличке Низкочастотник, обулся сразу по приезде в Техас, его рост составлял добрых пять с половиной футов. Весил он за двести сорок фунтов, и с его массивной фигурой резко контрастировало лицо, которое даже в состоянии покоя носило печать кипучей энергии и необузданного, дикого нрава.

Толуччи командовал всем, что происходило на участке Клингмана. Контингент местного гарнизона — мексиканцы по национальности — с самого приезда Джима на нефтеразработки стал называть его «капитаном». Такое обращение явно льстило и нравилось выходцу из каменных джунглей Америки, взращенному в уличных потасовках. Иногда, чтобы снискать его благосклонность и расположение, парни из мафиозной элиты тоже так его называли, правда, это случалось редко. Между собой мафиози окрестили своего босса Зверем. Чаще всего в обиходе была кличка Низкочастотник, но при непосредственном обращении всегда звучало «мистер Толуччи».

Низкочастотник имел в своем активе полный букет из уголовных преступлений, в том числе и несколько убийств, когда мафия устроила ему в двадцатилетнем возрасте «вступительные экзамены». Никто не считал его образцом уголовного совершенства или безупречным мафиози, даже капо, который лично санкционирован его прием в члены Организации, но никто не мог и отрицать его звериное чутье, коварство и инстинктивную жестокость, со временем обеспечившие Джиму Толуччи высокое положение в иерархии Организации.

Джим Толуччи заработал свое прозвище Низкочастотник в возрасте двадцати пяти лет, после страшной драки в салуне, в ходе которой кто-то полоснул ему «розочкой» по горлу и повредил при этом голосовые связки. С тех пор его голос напоминал хриплое ворчание старого сторожевого пса: бесцветные монотонные звуки срывались с его губ, как сиплое тявканье.

Когда Толуччи нервничал, в горле у него клокотало, и этот звук напоминал едва сдерживаемое рычание рассерженного медведя. Потому-то люди Джима Толуччи называли его между собой Зверем.

Зверь прохрипел:

— Эй, Микки! Иди посмотри, что за самолет сел в конце полосы! Наверное, у пилота мозги съехали набекрень! Он даже не удосужился запросить по радио разрешение на посадку...

Зверь не закончил фразу, потому что в предрассветной мгле раздался чей-то отчаянный крик, сменившийся жутким бульканьем. Джим Толуччи всем корпусом повернулся в ту сторону, откуда донесся крик.

— Черт возьми! Что у вас там происходит?

Не получив на этот вопрос никакого ответа, Зверь резким взмахом здоровенной лапищи послал туда трех охранников.