— Александро, дорогой. Ты кричал, тебе что-то приснилось?

Это не сон. Это бред. Это наваждение. Я не убийца, не садист, не насильник. Я не терзал в детстве братьев наших меньших и дрался только защищаясь. Но это ведь тоже защита… Если бы Люси напала сейчас на меня с ножом в руке, ранила, а я в ответ убил бы ее этой вот вазой, то суд, возможно, и оправдал бы супруга. Но какая разница ножом, топором или словом, поведением, быстро или мгновенно? Увы, ни один суд не воспримет то, что долгие годы она медленно и наверняка убивает меня: разрушает мое некогда крепкое здоровье, раскачивает нервы, растлевает мозг.

Она источает яд. Я чувствую это. Целыми днями я дышу отравленными парами ее тела, ее души, ее ума. Друзья и родственники видят этот дивный цветок, а я, сорвавший его, дышу отравленным ароматом. Глядя на нее, думая о ней, чувствую как меня дурманит этот яд, как я меняюсь. В моих глазах появляется блеск безумия, в голове моей — несвойственные ей мысли. И мне кажется, что в эти минуты долгого нахождения вне общества — только наедине с нею, я способен на поступки, несвойственные мне. И если что-то лишит меня работы, моих редких встреч с родными и знакомыми, когда тело и мысли избавлены от дурмана, я умру отравленный ею…

Я замечаю, как медленно, но верно становлюсь сумасшедшим, душевным калекой. Еще немного и запросто смогу умереть — и это будет несчастный случай или в результате тяжелой и продолжительной болезни. И ее никогда не осудят. Более того. Ее будут жалеть, ей будут сочувствовать. И сама Люси будет стоять в черном платье у моей могилы с совершенно искренними слезами на глазах:

— Александро, дорогой. Как я любила тебя…

Нет, только не это. Я убью ее раньше…

Эта мысль позволила мне расслабиться. Я даже улыбнулся и посмотрел на себя в зеркало, чего давно не делал в середине дня. Более того, впервые за несколько последних лет я пригласил ее на ужин в ресторан.

Мысль о ее убийстве позволила мне выжить, пережить этот совместный отдых, вернуться на работу и даже услышать от коллег:

— Отдых пошел вам на пользу…

Да, я вновь почувствовал вкус к работе. Из кабинета улетучилась наполнявшая его неотвратимость пришествия Люси. Временами я вообще переставал о ней думать. Теперь я не вздрагиваю и не бледнею, когда она звонит. Нет, я расслабляюсь, устраиваюсь поудобнее в кресле и представляю ее на электрическом стуле, говорящей мне:

— Александро, дорогой. Неужели ты меня не любишь?

Я отчетливо вижу ее нагое, дрожащее на сквозняке тело, ее разведенные, опутанные проводами ноги. Ее напряженные холеные пальцы, ухоженные ногти, впившиеся в подлокотник. Ее всклокоченную, покрытую ремнями и электродами голову. Ее лицо великомученицы. И глядя в ее еще незашоpенные pаспахнуто-удивленные глаза, я отвечаю:

— Нет, не люблю, не люблю, не люблю…

И жму, жму кнопку замыкания…

— Вы меня вызывали?

Отзывается на звонок секретарша…

Дома я продолжаю упиваться своими мыслями.

Я подкрадываюсь к ней сзади и накидываю на ее шею удавку. Люси хрипит, рвется, но я не отпускаю ее и она падает к моим ногам замертво. И я вскидываю в восторге руки, подпрыгиваю и ору, ору победный вопль первобытного человека…

Я убивал ее кухонным топориком. Разделывал на столе различными ножами на мелкие кусочки, раскидывал во дворе перед стаей ворон…

Я топил ее в бассейне. Последние пузыри на поверхности и вот ее безвольное тело мягко опускается на дно…

Я знал, что никогда не смогу убить. Ни ее, ни кого-то другого. Я даже не смогу нанять убийцу. Мысль о том, что я действительно убил, сведет меня с ума. Если раньше не сведут с ума мысли о представляемом убийстве.

Я травил ее. Цианистый калий в суп. Конвульсии. Мышьяк в чесночный соус. Оцепеневший труп. Как красива, как хороша и как любима она мною в гробу…

Я распинал ее в мастерской. Вбивал в нее гвозди. Она истекала кровью. И с каждой каплей я становился свободней…

Я бросался на нее привидением среди ночи. Инфаркт. Перед звонком в «скорую» — пауза в полчаса. Сеpдобольный врач разводит руками, а я брожу по пустому дому и ору, ору вопль первобытного человека.

Я высасывал из нее кровь вампиром. Накачивал наркотиками. Щекотал до смерти. Сжигал на костре. Бросал с балкона. Hо Люси была живее всех живых. Она восставала из пепла. Выныривала. Воскресала…

Я заливал ей горло свинцом. Колесовал и четвертовал. Но Люси оживала и говорила:

— Александро, дорогой. О чем это таком ты думаешь?

Я начал пить. Немножко в кабинете. Побольше дома.

Я и раньше надирался по поводу. Теперь я пил ежедневно.

Я перестал убивать ее. И начал убивать себя. В подвале, в мастерской, в саду, в прихожей, в ванной, на кухне, в спальной, в гостиной, на балконе, у бассейна. Везде у меня была припрятана бутылочка свободы.

Я ни с кем не хотел бороться. Никому ничего объяснять, доказывать. Я хотел одного. Чтобы меня отпустили, чтобы мне дали свободу. Свободу мыслей, жестов, поступков.