— Мовита просила меня поговорить с вами, — сказала мне Дженнифер, подойдя к моему столику. — У вас сейчас есть время?

Я улыбнулась. Хотя она и отведала ужасов тюрьмы, но еще не поняла, что слово «время» здесь бессмысленно. В тюрьме самая страшная пытка — скука. Часы тянутся за часами, время растягивается до бесконечности.

— Есть, — серьезно ответила я.

Спенсер понизила голос:

— Мовита рассказала мне о плане «ДРУ Интернэшнл».

— Я знаю.

С тех пор как я прочла этот ужасный отчет, я не спала спокойно ни одной ночи. И ни разу не поела с аппетитом. И даже дышала с трудом. Я несколько раз звонила сыновьям, но боялась открыто говорить о приватизации тюрьмы: наши разговоры записываются и выборочно прослушиваются. В любом случае Брюс был в Гонконге, а Тайлер — в Лондоне. Они оба обещали прийти ко мне, как только вернутся.

Между тем Дженнифер явно была чем-то смущена.

— Мовита хочет, чтобы я помогла…

— Я знаю, — снова повторила я, чувствуя, что ей не хочется даже говорить на эту тему.

— Но я не уверена, что я должна это делать, — наконец призналась Спенсер.

— Я понимаю, — ответила я, давая своим тоном понять, что совершенно этого не понимаю.

Никто так не чувствителен к отрицанию в любой форме, как я. Тридцать лет своего замужества я прожила в атмосфере несогласия. А здесь, в Дженнингс, я долгие годы ни во что не вмешивалась. Впрочем, нет, когда я поступила в тюрьму, я пыталась учить женщин читать и даже организовать какие-то курсы, но уже давно отказалась от этого.

Я заметила, что Дженнифер Спенсер смирилась с тем, что ей придется сидеть в тюрьме — хотя бы какое-то время, — и поэтому не хочет быть ни в чем замешанной. Она не собиралась участвовать в заговорах со своими товарками по несчастью, и я ее прекрасно понимала. Но, к сожалению, она была нам нужна. Я знала свою роль и вступила в игру.

— Вы можете это обдумать, — мягко сказала я. — В конце концов, здесь вам все равно больше нечего делать.

Дженнифер опустила глаза.

— Не в этом дело. Вы знаете, где я была на прошлой неделе?

— Да, я знаю. И прекрасно знаю, что такое карцер. — Я заметила, что заинтересовала ее. — Боюсь, что у вас обо мне сложилось ложное представление. Наверное, это из-за того, что я была директором школы, а теперь — почтенный библиотекарь, пусть даже в тюрьме. Но когда я сюда попала, я так часто оказывалась в яме, как здесь это называется, что меня прозвали «Баба Яга, которая живет в карцере».

Спенсер смотрела на меня с удивлением.

— Не может быть! А что вы делали? И как вы это выдержали?

— Даже не знаю. Наверное, как-то приспосабливалась. И для меня в яме было не хуже, чем наверху. Мне было над чем подумать.

Я посмотрела на нее и улыбнулась. Я понимала, что Дженнифер Спенсер тоже надо о многом подумать.

— Кроме того, надо заметить, иногда я впадала в такую ярость, что для меня лучше было оставаться в одиночестве.

— Боже мой! — вырвалось у Дженнифер. — Еще раз я там не выдержу. — У нее дрожали губы. — Это было ужасно. Невыносимо… Извините, я не могу надолго у вас задерживаться. Я бы с удовольствием помогла, но я не хочу снова попасть в карцер. Даже на один день.

Я попросила ее сесть. И улыбнулась ей, прежде чем начать свою лекцию.

— Вас не отправят в яму за то, что вы читаете деловые бумаги. Хардинг — гуманный человек. Так наказывают только за контрабанду и буйное поведение.

— Мне кажется, вы недооцениваете опасность. Ведь отчет — тоже контрабанда.

Дженнифер замолчала. Я видела, что она привыкла владеть собой и управлять ситуацией. По крайней мере, она так себя воспринимала. Потеря самоконтроля казалась ей катастрофой.

— Понимаете, я собираюсь вести себя примерно. Я хочу, чтобы мне сократили срок за хорошее поведение.

— Это хорошее поведение в пассивном смысле, — заметила я. — С точки зрения этики такое поведение как раз является дурным. Самый страшный грех для хорошего человека — стоять в стороне и ничего не делать, когда совершается зло.

Как ни странно, она покраснела. А! Это чувство вины. Надо же, я не ожидала, что она так легко поддастся. Видимо, ее учили монашки. Они еще хуже, чем иезуиты. А, кроме того, она еще не остыла после карцера.

— Даже если я соглашусь, я не много смогу сделать, — возразила Дженнифер. — Я хочу сказать, что я работала с частными компаниями. У меня нет никаких связей в кабинете губернатора, и не думаю, что мой адвокат…

Она осеклась, но собралась с духом и продолжила:

— Собственно, у моей фирмы «Хадсон, Ван Шаанк и Майклс» тесные связи с губернатором, но они…

— Мы еще не знаем, как и что будем делать, — сказала я. — И вы не одна будете этим заниматься. Я уже поговорила со своими сыновьями. Когда они вернутся в США и узнают об этом проекте, они тоже будут помогать нам. У них есть и связи, и другие возможности. Думаю, их участие придаст делу респектабельность.

— Сомнительно, — ответила Дженнифер.