— И ты, тетка Берисава, не признала меня?

— Кому и волчица тетка, — неприветливо проворчала ведьма. — Что-то не признаю. — Она все еще скрывалась за частоколом. — Ты чей будешь?

— Неужели я изменился так? Да ты посмотри, посмотри внимательно. — Я собрался сойти с коня да подойти к воротам, но Пурга угрожающе зарычала.

— Погоди. — Берисава, похоже, стала меня узнавать. — Ты не Светомысла-охотника сын? Того, у которого я страх по весне выливала?

— Нет, — разочарованно вздохнул я.

— Ладно. Не томи душу. Кто таков? Зачем пожаловал?

— Добрыня я. Добрыня.

Некоторое время за воротами было тихо. Потом скрипнул тяжелый засов, и я наконец увидел Берисаву.

— Пурга, нельзя. Свои это.

Собака перестала скалиться. Подошла к Гнедку. Потянула носом воздух, привыкая к незнакомому запаху. Пару раз вильнула хвостом.

— Свои, — повторила Берисава. — Экий ты стал, однако, — улыбнулась ведьма. — Не мудрено, что не признала тебя. Настоящий вьюнош. Слезай с коня-то. Дай обниму тебя, Добрынюшка. Да ты не пужайся. Собака не тронет.

— Я и не боюсь, — ответил я и сошел на землю.

Берисава и раньше казалась невысокой. А теперь, когда она по-матерински обняла меня, она и вовсе показалась маленькой. Или я вырос?

— Здрав буде, княжич. Ну-ка, нагнись, я тебя поцелую.

Я нагнулся и почуял на своей щеке ее губы.

— Здраве буде, тетка Берисава.

— Какая я тебе тетка? — возмутилась она. — Ты ко мне, словно к старушке какой. Зови, как мальчишкой звал. По имени.

— Так я же с уважением, — смутился я.

— Вот и уважишь, — прижалась она ко мне, словно молодица, и рассмеялась. — У-у, да я смотрю, у тебя уж бороденка лезет. — Отстранившись от меня, она провела ладошкой по моей щеке. — Ну-ка, дай-к а я тебя разгляжу. Хорош. Настоящий красавчик из тебя получился.

— Ладно тебе. — Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо.

— Да ты не смущайся, — сказала Берисава. — Я же не во зло тебе. Не сглажу.

— Чего мне смущаться, — ответил я.

— Что ж мы тут? — всплеснула руками ведьма. — Во двор проходи. Коня вон туда, на конюшню, веди. Да не забудь его соломой обтереть. Видишь, потный он. Гнал-то зачем? Не ровен час, простудится.

Вот теперь я узнал Берисаву: только встретились, а она уже распоряжаться начала.

— Потом в дом иди. Небось есть хочешь?

— Да я ничего…

— Ничего — это пустое место, — улыбнулась она. — Я накрою пойду. Скоро уж и мои воротятся.

— А где они? — Сердце екнуло.

— В лес по дрова поехали. Мой-то чего учудил: дров-то вдосталь заготовил, а вывезти не успел. Дожди пошли. Мы и ждали первопутка. Ноне с утра морозец схватил, я его с рассветом в лес отправила. Не дала нам с Микулой, — вздохнула ведьма, — Лада [182] сыночка, вот Любаве приходится не мне, а отцу помогать. Скорей бы уж в мужья примака какого-нибудь взяла. — Берисава хитро взглянула на меня и быстро отвела глаза. — Засиделась уж в девках. Шестнадцатый год после Святогорова дня [183] пойдет, а она все высиживает. То этот ей не тот, то тот не такой. И чего высиживает? Да чего это я? Мне же на стол накрывать нужно…

И Берисава поспешила в дом.

Я уже не надеялся, что дождусь ее.

Радостный лай Пурги заставил вздрогнуть. Понял, что скоро я наконец встречусь с Любавой.

Она не вбежала. Она влетела в горницу.

Остановилась в дверном проеме.

Взглянула на меня так, что дрожь пробежала по телу.

А сама красивая, аж сердце замирает.

Разрумянилась с мороза.

— Здраве будь, княжич, — говорит.

— Здраве будь, Любавушка, — в пояс я ей поклонился.

А она вдруг усмехнулась. Плечиком передернула.

— Чего это ты передо мной спину гнешь? — говорит. — Я ж не родовитых кровей. Огнищанка простая.

Что тут сказать? Да и растерялся я. Слов не найду, чтоб ответить ей.

Промолчал.

А она на ладошки свои озябшие дышать стала.

Я к ней подошел. Руки ее в свои взял. А пальцы у нее холоднющие. Замерзли. Я их погреть хотел.

Только она свои руки из моих выпростала.

— Как-нибудь без грельщиков обойдусь, — сама улыбается.

А я пеньком стою. Ей в глаза смотрю и насмотреться не могу. Тону в них. Тону, а выплывать не хочется…

— Вот и помощничка Даждьбоже нам послал. — Зычный голос Микулы напугал не хуже лешего.

Отлетели мы друг от друга, точно неправедное совершили. Взгляды наши на мгновение встретились. Обожгло меня пламенем. А тут и сам Микула в горницу вошел.

— Здраве будь, Микула Селяныч, — поклонился я ему, боялся, что он огонь тот заметит.

— Здраве будь и ты, Добрый Малевич, — ответил он.