— Вы.

— А что я должен сказать?

— Ты в самом деле ненормальный или это у тебя имидж такой? — возмутилась я. — Неужели не понимаешь, что теперь господин Геркулесов считает первым подозреваемым тебя?

— Да? — еще больше растерялся Паня. А я подивилась тому, как это человек с такой смекалкой смог закончить институт. На мой взгляд, для него даже программа начальной школы должна быть слишком сложной.

— Во сколько ты ушел, Павел? — чеканя каждое слово и делая между ними паузу, проговорил Сулейман.

— В 5.

— Как так?

— Я его отпустил, — чуть слышно протянул Блохин и утер нос о свое плечо.

— Не понял, — вмешался Геркулесов. — Не понял, кто из вас мне голову морочит. А ну все по порядку.

— Понимаете, господин генерал, — затараторил Лева. — Суля меня отпустил, а я не хотел… Я не люблю про политику… Там насилие одно… А тут еще Паша попросился домой, он к девушку спешил… А мне не трудно…

— Во сколько ушел Павел?

— В 17-15, почти сразу после Сули.

— Какой Сули? — в конец ошалев, выдохнул новоявленный генерал.

— Сулеймана Абрамовича. А я позже… Потом…

— В 7?

— Нет же, нет. — Замотал он головой, как молодой бычок. — Раньше. И записи я не оставлял. Я никогда не подключаю сигнализацию, когда задерживаюсь, все равно в нашей комнате воровать нечего… Просто запираю, а ключ с собой…

— Как? — наконец взревел Сулейман. А то я уже испугалась, что это он не реагирует на то известие, что его бесценный труд обозвали «ничем». Но я ошиблась! Возмутило его не это. — Как! Ты не посмотрел новости? Ты и в этот раз отлынил? Но ты же клялся, что исправишься!

— Э-хе, — горько вздохнул Лева.

— Но как же! Мы же с тобой еще на следующий день обсуждали один сюжет, и ты мне рассказывал, как он тебя поразил!

— Я врал, — скорбно сообщил Блохин.

На Швейцера было жалко смотреть. И без того бледный, теперь он казался похожим на чистый лист бумаги, из-за того, что обычно яркие глаза потухли, оказавшись без всегдашнего блеска, не черными, как нам казалось, а светло карими.

— Ты мне больше не друг, — изрек Сулейман и, развернувшись, ушел.

Мы, пораженные, молчали. Наконец, Геркулесов отмер.

— Ну что, на это раз мы можем идти? — спросил он это, обращаясь к Зорину. — Больше адвокатов не будет?

— Мы уступаем грубой силе, — выкрикнул программист-революционер, уходя. — Но не сдаемся!

Когда его внушительная спина скрылась в темноте коридора, рассосались и остальные, в том числе и милиционеры, придерживающие подозреваемого за локти.

— Дурдом, — устало резюмировал Геркулесов. — Не НИИ, а психбольница. — Потом он обратился ко мне. — А вы что стоите?

— Спросить хочу.

— И я даже догадываюсь, о чем. Вас интересует, провели ли мы экспертизу его синего халата и нашли ли на нем следы фекалий?

— Зачем?

— Как зачем? Чтобы установить, он ли подглядывал за вами в женском туалете.

Вы бы слышали, какой издевательский тон был у этого Лестрейда. Вы бы слышали… Мне стало так обидно.

— Вы дурак, — обыденным тоном сказала я. Что я еще могла сказать?

— Я? И это говорит мне работница «Нихлора», где каждый первый сотрудник кандидат в психбольные.

— Я может и психбольная, но вы дурак. А это хуже. Психов лечат, а если человек дурак, он им так и останется.

— А я вам сейчас как вкачу 15 суток за оскорбления стража правопорядка…

— А я вам сейчас как дам в глаз, и тогда вам еще придется мне вкатить за нанесение этому стражу телесных повреждений…

— А я…— тут он осекся. Замолчал. Потом испытывающе на меня посмотрел. — А о чем вы хотели тогда спросить?

— Это был поджег?

— Бесспорно.

— А…

— Больше ничего вам сказать не могу.

Не очень и надо. Я развернулась и, не удостоив его вежливым «до свидания» удалилась. Рабочий день в ту пятницу я закончила в 12-30. Ну ее, эту работу.

Субботнее утро началось, не в пример, предыдущим, прекрасно. Я поздно встала, поела тостов с сыром, умылась, посмотрела свой любимый мультик «Симпсоны», и только после этого распахнула шторы, а уж когда распахнула, ко всем приятностям дня прибавилась еще одна — солнце. Оно так щедро лилось с небес, так по-летнему грело, так весело озаряло улицу.