На следующее утро, весело отпраздновав накануне вечером закладку нового дома, мужчины приготовились отбыть в Джеймстаун по воде. Смит согласился довезти порох охотников в своем каноэ. Когда он взял две сумки, чтобы идти с ними к берегу, на порох попала искра от костра — раздался внезапный взрыв, потрясший тишину. Вверх взметнулись рыжие языки пламени. Смит, казалось, исчез в облаке дыма. Мужчины бросились к нему, всматриваясь в едкое облако, кашляя и отплевываясь. Смита они нашли без сознания, но он еще дышал. Вся правая сторона его тела была сильно обожжена.

Придя в себя, мужчины поняли, что Смит находится на грани смерти. Намон как наиболее сильный из гребцов выбрал четырех самых крепких англичан. Вместе они быстро доставили Смита на каноэ в Джеймстаун, их мускулы свело от усилий.

Смит пришел в себя только через три дня. Все это время он в забытьи звал Покахонтас. Вновь прибывший из Лондона врачеватель, ставивший ему пиявки и ухаживавший за ним, не мог понять, о чем он говорит. Он подумал, что странное имя, которое выкрикивает Смит, относится к кому-то, кого тот встречал во время своих странствий по Балканам. Ненадолго зашел Намон, узнать, как обстоят дела. Потрясенный видом своего сильного друга, корчившегося от боли в полубессознательном состоянии, он попытался смягчить его страдания примочками. Наконец на четвертый день Смит открыл глаза и заговорил. Намон едва разобрал его слова, но понял, что он говорит о Покахонтас. Он хочет, чтобы она навестила его.

— Пожалуйста, капитан, не волнуйся, — умолял Намон, встревоженный ужасающей слабостью своего доброго друга. — Я могу попытаться привести Покахонтас, но не думаю, чтобы наш отец согласился отпустить ее в Джеймстаун.

Смит хотел еще что-то сказать, но голос ему не повиновался. Он хотел объяснить Намону, чтобы тот встретился с Покахонтас в овраге и рассказал о его состоянии. Но боль всепоглощающей волной прокатилась по телу, и, едва дыша, он потерял сознание.

На пятый день начались лихорадка и заражение. Смит то лежал в беспамятстве, то жестокая дрожь сотрясала его тело. Менее крепкий человек просто умер бы. Намон пришел в такое отчаяние, что решил взять дело в свои руки и пойти к Паухэтану, охотившемуся неподалеку от форта, чтобы попросить особых трав для лечения ожогов.

Первым, кого встретил великий вождь, вернувшись в поселок, оказался Секотин. Он сказал ему, что не знает, кто из тассентассов обожжен, но его брату Намону нужны травы, чтобы вылечить его. Секотин знал, что отец никого не позволит послать к тассентассам, поэтому решил все сделать тихо и отнести травы собственноручно. Его разбирало любопытство.

Намон был глубоко благодарен Секотину, что тот пришел в Джеймстаун. Он сделал из трав вязкую массу и сразу же наложил ее на кожу Смита. Потом он заварил другие травы и влил питье в рот больному. Колонисты с недоверием отнеслись к этим процедурам, но они видели, что произведенное до того кровопускание не помогло Смиту. Перси удалось убедить их хотя бы дать дикарю возможность попробовать.

Через два дня Смит смог, пусть с трудом, говорить. Намон и Секотин Пришли, чтобы снова приложить травы. Слабым голосом он спросил о Покахонтас.

— Она чувствует себя прекрасно, у нее молодой муж, — ответил Секотин.

Намон быстро схватил его за руку, словно пытаясь остановить.

— Муж? — Голос Смита дрожал, как у старика. Но он ничего не мог поделать. Лицо его исказилось, будто от нового приступа боли, пронизавшей тело.

— Да, они поженились в начале сезона цветения.

Ночью Смит снова впал в полубессознательное состояние, и колонисты решили, что долго он не протянет. Намон оставался рядом с ним и заставлял их наносить на тело Смита новые порции мази, которые они сменяли трижды за ночь. К утру улучшения почти не было, и Намон начал терять надежду. Однако тем же вечером наступил перелом, и крепкий организм Смита начал брать верх. Но прошло еще две недели, прежде чем Смит смог встать с постели и сделать первые неуверенные шаги.

Семь солнц, которые Покахонтас пришлось пережидать до встречи со Смитом, показались ей нескончаемыми. Ей казалось, что ее сердце разорвется от счастья, и она постоянно боялась, что ее новое настроение станет заметно и возбудит подозрения. Ей не хотелось охотиться, но, чтобы дать выход переполнявшей ее энергии, она предпринимала долгие пробежки с Кинтом, который мчался впереди. Она с облегчением заметила, что, хотя и испытывает по Рауханту прежнюю скорбь, его лицо больше не встает перед ней.

Единственной трудностью был Кокум. Она знала, что тассентассы высоко ценят женщину, принадлежавшую только одному мужчине и никогда не знавшую другого. Она страстно желала, чтобы тассентассы, как и ее народ, сочли не важными случайные связи с другим мужчиной. Конечно, Кокум не был случайным мужчиной, но иногда женщины покидают своих мужей, думала она, и у них, должно быть, тоже случается такое. В глубине души она знала, что единственно важным было оказаться в объятиях Смита. И тогда она все объяснит ему.

В один из дней, когда нависли тяжелые и черные грозовые облака, Мехта родила девочку. Устроили праздник, дарили подарки, и Кокум проявил себя прекрасным родственником, проявив интерес к ребенку и возглавив торжественный танец в честь новорожденной. Он даже придумал младенцу красивое имя — Левея, которое понравилось Мехте и ее мужу.

А Покахонтас продолжала ждать, ее терпение было на пределе. Наконец настал день, когда она должна была встретиться со Смитом. Тело ее дрожало от ожидания. Она сказала Кокуму, что слишком устала от празднества, состоявшегося накануне. Предыдущим вечером она особенно нежно пожелала отцу спокойной ночи. Кинта Покахонтас решила взять с собой, отец уже давно признал, что собака принадлежит ей, так что он не будет по ней скучать.