— Не будет ли нескромностью спросить, сколько вам лет, саrа [5] Франческа? — спросил Родольф.

— Двадцатый год, — ответила она.

— Если что-нибудь может облегчить мою скорбь, — продолжал он, — то это надежда, что отец позволит вам выйти за меня замуж. Богаты вы или бедны, вы так красивы, что кажетесь мне лучше дочери любого князя. Я трепещу, признаваясь вам в том чувстве, которое вы мне внушили, но оно глубоко и вечно.

— Zitto! [6] — сказала Франческа, приложив палец к губам. — Не говорите об этом. Я не свободна, я замужем, вот уже три года…

Несколько мгновений царило полное молчание. Когда итальянка, испуганная странной позой Родольфа, придвинулась к нему, то увидела, что он в обмороке.

«Povero! [7] — подумала она. — А я-то считала его хладнокровным!»

Она принесла нюхательную соль и с ее помощью привела Родольфа в чувство.

— Замужем! — воскликнул молодой человек, глядя на Франческу. И по его лицу обильно заструились слезы.

— Дитя! — сказала она. — Есть все же надежда. Моему мужу…

— Восемьдесят лет? — спросил Родольф.

— Нет, — ответила она, улыбаясь, — шестьдесят пять. Он притворяется дряхлым стариком, чтобы обмануть полицию.

— Дорогая, — сказал Родольф, — еще несколько подобных открытий, и я умру от волнения. Только после двадцатилетнего знакомства со мной вы поймете, сколько страстности в моем сердце, как оно жаждет счастья. Даже это растение, — продолжал он, указывая на виргинский жасмин, обвивавший балюстраду, — не тянется так жадно к солнцу, чтобы расцвести под его лучами, как я привязался к вам за один этот месяц. Я люблю только вас одну. Это чувство будет тайным смыслом всей моей жизни, и я умру от него, быть может!

— Ох, уж эти мне французы! — воскликнула она, сопровождая слова недоверчивой улыбкой.

— Может быть, мне придется ждать и надеяться на время, — продолжал он серьезно, — но знайте: если слова, только что вырвавшиеся у вас, были искренни, то я всегда буду верен вам и не позволю никакому другому чувству проникнуть в мое сердце.

Она исподтишка взглянула на него.

— Ни одному, — продолжал он, — даже тени его. Мне нужно будет разбогатеть: вам необходима роскошь, ведь вы рождены быть принцессой…

При этих словах Франческа не могла удержаться от легкой усмешки, и ее лицо приняло восхитительное выражение, подобное тому, какое великий Леонардо так чудесно изобразил в Джоконде. Эта усмешка заставила Родольфа на миг умолкнуть.

— Да, — продолжал он. — Вы должны страдать от бедности, вызванной изгнанием. О, если вы хотите сделать меня счастливейшим из людей, освятить мою любовь, обращайтесь со мною, как с другом. Разве я не должен быть вашим другом? Бедная матушка оставила мне свои сбережения, целых шестьдесят тысяч франков; возьмите половину!

Франческа пристально взглянула на него. Этот быстрый взгляд проник в самую глубь души Родольфа.

— Мы ни в чем не нуждаемся, — ответила она серьезно. — Моего заработка нам хватает.

— Как я могу допустить, чтобы моя Франческа работала? — воскликнул он. — Когда-нибудь вы вернетесь на родину и вновь обретете все, что оставили там…

Молодая итальянка снова взглянула на Родольфа.

— Тогда вы отдадите то, что заняли у меня… оказав мне этим честь, — прибавил он, бросив на нее взгляд, говоривший о его чуткости.

— Оставим этот разговор, — сказала она. Ее движения, поза, взгляд были полны непередаваемого благородства. — Сделайте блестящую карьеру, станьте выдающимся человеком на родине, я так хочу. Слава — это мостик, по которому можно перейти через пропасть. Будьте честолюбивы, это необходимо. Я верю, что вы благородны, что у вас блестящие способности; но пользуйтесь ими не для того, чтобы заслужить мою любовь, а для блага человечества; от этого вы только выиграете в моих глазах.

Во время дальнейшего разговора, продолжавшегося около двух часов, Родольф обнаружил, что Франческа была восторженной сторонницей либеральных идей и свободы, совершившей тройную революцию в Неаполе, Пьемонте и Испании. Когда он уходил, Джина, мнимая немая, проводила его до дверей. В одиннадцать часов вечера на улицах не было ни души, нечего было бояться нескромных ушей; Родольф отвел Джину в сторону и обратился к ней шепотом на плохом итальянском языке:

— Скажи, кто твои хозяева, дитя мое? Я дам тебе эту новенькую золотую монетку.

— Мой господин, — ответила девушка, взяв золотой, — известный книготорговец Лампорани из Милана, один из вождей революции, заговорщик, которого австрийцам особенно хотелось бы заточить в Шпильбергский замок.

«Жена книготорговца! — подумал Родольф. — Тем лучше! Мы с нею равны».

— Из какой она семьи? — спросил он. — Ведь она выглядит как королева.

— Все итальянки таковы, — с гордостью ответила Джина. — Ее отца зовут Колонна.