Да. «Ух!» — и падала лошадь, разлетался на кусочки треугольный щит, шлем раскалывался, словно скорлупа ореха.

Жеан мстил за унижения, наказывал за спесь и чванство, за презрение к простолюдинам.

И он кричал это рыцарям: «Чем ваша кровь отличается от моей? Она быстрее течет? Облегчить вам смерть?»

Перед ним были не боги, а простые смертные, которые, умирая, испытывали боль и страх, подобно всем людям и животным.

И тут не могли помочь ни вера, ни молитва, ни всеобщее благословение.

В какой-то момент сквозь оглушавший его гнев Жеан услышал слабый зов Брюнуа.

Старый хозяин сидел на склоне холма, его борода покраснела, пальцы рук ослабли и не могли больше сжимать эфес меча; сокрушенный от полученных ударов, Брюнуа умирал.

— Ты… — простонал он, — подойди… Ты из моих, но я не знаю твоего имени… Кто ты?

— Меня зовут Жеан, — ответил тот. — Дровосек, сын свинопаса Пьера и его жены Пернелии. Они умерли во время чумы.

— Ты бился отважнее, чем мои солдаты, — выдохнул Брюнуа. — Десяток таких людей, как ты, и еще неизвестно, что было бы.

Жеан промолчал. Ему было стыдно предстать забрызганным с ног до головы кровью перед своим сеньором. Красным от крови был и топор. Хотелось ответить, что не отвага тому причиной, а ярость и гнев. Вспомнить о своем стыде, когда союзники Брюнуа покинули того в разгар битвы после того, как нагло попытались увеличить цену за свою поддержку.

— У меня нет больше золота! — крикнул им тогда старик.

— В таком случае мы уходим, — заявили рыцари. — Ты недостаточно богат, чтобы мы участвовали в этой войне. Чума побери всех нищих, затевающих такую войну! Позови нас, когда накопишь деньжат.

— Подонки! Сброд, сволочи! — Жеан видел, как они без малейших угрызений совести разворачивали коней. — Наемники, установившие цену каждого удара меча, торговцы смертью, бесчестные торгаши, продающие свое умение со скупостью лавочников!

— Жеан… — невнятно проговорил Брюнуа. — У тебя еще хорошие глаза. Взгляни-ка, лежат ли наши убитые лицом к небу. Если они валяются на животах, значит, их поразили в спину во время бегства. Скажи мне.

— Все они смотрят в небо, мой господин, — солгал Жеан.

Отец Доминик встал на колени перед старым бароном, чтобы причастить его. Жеан недолюбливал монахов, но этот капеллан был честным. Потрясая распятием, он лез в самую гущу свалки, распевая благодарственные гимны и не пытаясь увернуться от ударов.

Наступил решающий момент, исход битвы был предрешен; рыцари собирались для последней атаки.

— Жеан, — пробормотал старик Брюнуа. — Я делаю тебя рыцарем. Хоть ты и неблагородного происхождения, но я имею на то право… Любой рыцарь может посвятить в рыцари человека безо всякого объяснения. Отец Доминик, запишите мою волю на пергаменте.

— Да, да, конечно, — подтвердил священник, вытирая кровавую пену в уголках рта барона.

— Через час у меня больше не будет земли, — проговорил Брюнуа. — А следовательно, я не смогу пожаловать тебя личным владением, но это не значит, что я отпущу тебя ни с чем… Вот мой меч… А вот твое достояние…

С огромным усилием он вырвал кусочек дерна с приставшими к нему крошками земли и вложил в руку дровосека.

— Твоя земля… — вздохнул Брюнуа. — Земля Монпериля. Носи всегда с собой, тогда никто не сможет ее украсть, как украли у меня. Уходи… Не жди. Ступай. Теперь ты не виллан. Ты — Жеан, рыцарь де Монпериль.

Капеллан сделал знак дровосеку удалиться.

Через некоторое время пехотинцы противника уже обшаривали поле битвы, ударами ножей добивая раненых. Только рыцари, которых они знали в лицо, могли рассчитывать на жизнь. Позже их унесут и будут выхаживать, надеясь на этом заработать. Все остальные были прикончены и ограблены до нитки. Забрали все, что годилось на продажу: кожаные жилеты и штаны, пояса и перевязи, пики, копья и стрелы с железными наконечниками. Ничего не поделаешь — таков закон войны.

За мародерами-добивальщиками следовал монах, совершая последнюю молитву и одновременно следя, чтобы у мертвецов оставался хоть клочок материи для прикрытия срамных мест; да и сами грабители обязаны были соблюдать это правило. Они редко нарушали его — не скоты же они, не так ли?

Так и ушел Жеан, не увидев, как остекленели глаза Брюнуа.

Он бежал, пригнувшись, виляя, держа в одной руке топор, в другой — меч; поглядеть со стороны — обирала трупов, торгующий железом…

Бежал он долго, до самой ночи, пока лес не окружил его со всех сторон.