Полетт разглядывала знакомые черты его надменного лица, блестящие, медового цвета, почти золотистые глаза под широкими черными бровями и высокие скулы, придающие всему его облику столь свирепую силу. Скользнув взглядом по упрямой горбинке носа и безупречному совершенству узких продолговатых губ, она наконец отвела глаза.

– Ручаюсь, что он ненасытный любовник, – хрипло, с вожделением пробормотала ее мать, впервые встретив Франко. – От него исходит необычайный сексуальный заряд. Я это уже за двадцать метров почувствовала.

Да это почувствовала бы любая женщина, у которой в жилах течет кровь, а не клюквенный морс. Так что же с тобою-то происходит?

Полетт вздрогнула. Кровь быстро пульсировала в ее венах, а Франко взирал на нее так холодно!

Хотя внешне он ничем себя не выдавал, Полетт ощущала его злорадство.

Вдруг она поняла, что больше не сможет выдержать повисшего в воздухе молчания, и заговорила.

– Зачем ты пригласил меня сюда?

– Сними плащ.

Полетт облизнула пересохшие губы.

– Я не собираюсь здесь долго задерживаться.

– Тогда иди, – небрежно бросил Франко, кратким движением махнув в сторону двери. – Не отнимай понапрасну у меня времени.

Полетт стиснула зубы, развязала пояс, скинула плащ и отшвырнула его в сторону.

– Ты сам пригласил меня сюда. Должна же я знать причину?

– Хотел на тебя посмотреть. – Сверкающие золотистые глаза пробежали по ее хрупкой фигурке, задержавшись на неожиданно полной груди при очень узкой талии и переместившись с оскорбительной холодностью ниже – к женственной округлости бедер.

Полетт всегда стеснялась своего тела. Ее роскошная фигура и пепельные, почти серебристо-белые волосы притягивали мужские взгляды, словно маяк. Но подобное внимание отнюдь не прельщало ее. Она была похожа на мать и, сознавая это, испытывала к себе нечто подобное презрению. Если бы не эта несчастная фигура и ненатурально светлые волосы, цвет коих, по иронии судьбы, был абсолютно натуральным, она ни за что бы шесть лет назад не привлекла внимания этого необузданного итальянца.

– Не хочешь выпить? – растягивая слова, спросил он.

– Нет, спасибо.

Франко наполнил свой бокал шампанским.

– Терпеть не могу поднимать тосты в одиночку, но понимаю, что в моем обществе ты прикасаться к вину не решишься, – иронично заметил он.

– И за что же ты поднимаешь тост? – проигнорировала она намек на вино, пытаясь во что бы то ни стало сохранить остатки достоинства.

– За твое вдовство, принесшее тебе свободу, – произнес Франко, выделяя каждое слово.

Полетт ошарашила прямота его ответа, жестоко напомнившего ей, что этот мужчина не привык держать себя в рамках приличия и, таким образом, не слишком уважает стандарты правил поведения.

– Мой отец…

Франко выпрямился во весь рост и, сверкнув глазами, предупреждающе поднял руку.

– Он обокрал меня и своих служащих. Нам об этом известно. Или ты все еще хочешь обсуждать эту тему?

– Какой же ты бессердечный! – воскликнула Полетт, внезапно выходя из оцепенения и рванувшись вперед в бессознательной мольбе. – Да, человек совершил ошибку… Большую ошибку, но…

– В тюрьмах полно людей, совершивших большие ошибки, – оборвал ее Франко. – Воровство? Жалкое грязное преступление, но вместе с тем чересчур обидное для меня.

– Об… обидное? – запинаясь, переспросила Полетт.

– Я ведь лишь ради твоего спасения тогда купил «Харрисон энджиниринг» по столь вздутой цене. Можешь назвать это жестом доброй воли по отношению к вашей семье…

– Доброй воли? – Полетт посмотрела на него с выражением нескрываемого недоверия, и непроизвольный смех сорвался с ее губ. – Не знаю, что такое добрая воля. Но это – шантаж. Ты хотел надавить на меня, играя на финансовом положении нашей семьи…

– Я лишь продемонстрировал, что всегда забочусь о своих людях, – отрезал Франко.

– Своих? – повторила она со злостью. – Я никогда не была твоей!

Его густые черные брови взлетели вверх.

– Ты стала моей с того самого момента, когда наши глаза впервые встретились, но ты оказалась слишком глупа и трусливо бежала от правды…

– Как ты смеешь!

– А как смеешь ты приходить туда, где мы вместе лежали в постели, и отрицать то, что произошло между нами? – заявил Франко с нескрываемым презрением.

Ей захотелось наотмашь ударить его, закричать, но она не могла позволить ему довести себя до истерики.