Шрифт:
И она бежала.
Вероятно, ей суждено было в этот вечер попасться. Невесть откуда вынырнувшая инквизиторская машина затормозила, разворачиваясь боком, перекрывая опустевшую улицу, и жмущаяся к стене Ивга ощутила тяжелый и властный приказ — стоять; уже парализованная этим приказом, уже сдавшаяся и беспомощная, она в последний момент ощутила во рту железный привкус.
Может быть, это был вкус ее крови. Может быть, это был вкус ее страха; ей же показалось, что она белыми лисьими зубами кусает ржавый, невозможно тяжелый замок своей захлопнувшейся клетки.
Она рванулась. Первые несколько метров пришлось ползти на руках, потому что ноги, скованные приказом, отказались служить — но боль в ободранных ладонях отрезвила и подхлестнула. Зарычав от дикого желания свободы, Ивга вырвалась из чужой воли, оставляя на сомкнувшихся челюстях приказа клочки окровавленной рыжей шерсти.
А через полчаса, когда темнота сгустилась, когда Ивга, обессиленная, забилась в сухую чашу фонтана в каком-то старинном дворе — тогда неестественную тишину мелкого, совершенно осеннего дождя нарушил скрип тележки — тележки с горячими бутербродами, и девочка в вытянутой кофте, нисколько не изменившаяся девочка остановилась неподалеку, извлекла из кармана желтую звенящую мелочь и сосредоточенно принялась считать монетки на маленькой детской ладони…
Ивга вздрогнула.
Старуха, хлебавшая из жестяной миски, наконец-то наелась. Аккуратно вытерла донце хлебным мякишем, тщательно облизнула ложку и снова спрятала ее в узелок. Оценивающе оглядела товарок; Ивга отвернулась.
Она боялась. Там, у фонтана, она испытала прежде всего страх; она боялась, что ее отвергнут. Еще сильнее боялась, что ее примут, и настоящий ужас вызывала мысль, что ее возьмутся наказывать за предательство…
Ее приняли. И ничем не упрекнули в сотрудничестве с Инквизицией. Ни словом не выказали свою осведомленность — и Ивга испытала в ответ что-то вроде благодарности.
Кто-то всхлипнул; Ивга подняла голову. Девчонка в спортивном костюме, сидевшая у стены, глухо плакала, вытирая слезы кулаками.
— Ты чего? — хрипловато спросила старуха.
— К маме… хочу… — выдохнула девчонка, пряча лицо в коленях.
— Ничего, — со вздохом отозвалась дама в кожаной куртке. — Потерпи, скоро уже не будешь хотеть…
Девчонка последний раз всхлипнула — и замерла, глядя на нее широко раскрытыми мокрыми глазами.
— Не будешь, — устало подтвердила старуха. — А чего хотеть-то будешь, вот знать-то…
Неслышно отворилась входная дверь. Все обернулись одновременно; девчонка зажала ладонями рот.
Вошедшая была женщина средних лет. Со свободно лежащими на плечах черными прямыми волосами. В длинном, до пола, широком платье без пояса.
— Пойдемте, сестры… Последний вопрос — может быть, кто-то не хочет идти?
У Ивги подтянуло живот. Женщина не смотрела на нее — но Ивге казалось, что вопрос задан с поддевкой, с начинкой, со вторым смыслом; несколько минут прошло в молчании, и все это время Ивгины мысли беспомощно скользили по поверхности каких-то ненужных воспоминаний, пытаясь зацепиться за главное — и не умея… Она стоит на пороге, на пороге пропасти, вот, все, больше не будет времени, вспомнить бы что-нибудь хорошее, вспомнить бы, хоть сейчас, хоть напоследок…
Чай, остывающий в чашке. Белые гуси. Какой-то костер среди снега, оранжевый шарф, надломленная вишневая веточка, смола, еле ощутимый запах…
Все.
Женщина наклонила тяжелую голову:
— Пойдемте, сестры… Забудьте вашу скорбь. Ваша нерожденная мать ожидает.
Пусть никто никогда не узнает, какой ценой далось ему это бесстрастие.
Он ловил взгляды. Затылком, спиной; все, собравшиеся здесь, знали, что Великий Инквизитор самолично упустил ведьму. Что он изменил неписаному кодексу, пригрев на груди извечного врага, а потом с готовностью деревенского простачка дал обвести себя вокруг пальца. Все знали — но молчали, смотрели в сторону. Ждали поступков — от него.
Он молча уселся в свое кресло. И обвел их всех тяжелым, невыносимо тяжелым, ненавидящим взглядом.
Вар Танас, Куратор Ридны, его вечный соперник, со следами желчной улыбки в уголках рта.
Нервный Мавин, куратор Одницы, выкормыш и сподвижник, не знающий, куда девать глаза. Мысленно подсчитывающий убытки, размышляющий, не переметнуться ли вовремя на сторону оппозиции.
Фома из Альтицы. Немыслимо грузный, сидящий сразу на двух стульях; дряблое тело, вмещающее гибкий и острый, как шпага, норов. Изготовившийся к броску. Не знающий ни страха, ни пощады.
Бледный куратор Корды, потерявший всякую ориентацию, безвольно опустивший руки перед нашествием ведьм. Рядом с ним Юриц, куратор округа Рянка, получивший свой пост полтора месяца назад из рук Старжа. Унылый, обреченный на низложение.
Антор, куратор Эгре. С неприкрытым упреком в глазах: Старж, Старж, я служил тебе верой и правдой, ах, как ты меня подставил…
Куратор округа Бернст, «железная змеюка», внешне отрешенный, с равнодушными, ничего не выражающими глазами. Ему совершенно безразличен моральный облик Старжа — ему бы давить ведьм, ловить их, уничтожать, изводить под корень…