Папа мне как-то сказал, когда однажды в магазине впереди меня в очередь нагло пыталась вклиниться бабка, что она жаждет скандала, и что этому не надо пособничать. Гораздо интереснее не отвечать ей, тогда она не добьётся желаемого и будет жутко злиться. Как ни странно, но этот метод действительно работает. Тогда я чисто рефлексом пропустил её вперёд, ни толкнув, ничего не сказав, даже ухом не повёл. И тогда она действительно, за пару человек до её очереди, она как-то заелозила и быстро убежала, бормоча себе под нос что-то матерное. Как и тогда я не проявил никакого интереса к тому, что говорила мне женщина, я даже её не слушал, этому ещё сопутствовало то, что я её в большинстве и не слышал.

По телевизору призывают убирать за своими питомцами, на что я заявляю: я плачу налоги, в которые входит уборка территории. И меня не ипёт. А тем, кому что-то не нравиться, и которые любят всем указывать, я по-дружески заявляю: свистните в куй, товарищи!

В эту самую минуту зал как по команде встал и начал рукоплескать. Среди них были люди всех возрастов и поколений — от нескольких грудных младенцев, беспокойно сидящих на руках у своих мамаш, проходя через подростков и бизнесменов, заканчивая пенсионерами и ветеранами войны. И все они были восхищены и восторженны, все они аплодировали стоя. Ещё бы, после стольких лет молчания, после долгих и в большинстве своём безуспешных поисков себя, после бог знает, что случилось, после всего этого он вернулся, и вернулся с триумфом. Воистину, то, что он сделал, было одним из лучших, если не сказать больше — лучшим из всего, когда-либо сделанного не только им, но всеми.

Прошло много времени с тех пор, когда он неожиданно пропал со сцены, просто ушёл в подполье, никому об этом заранее не сказав. Он перестал появляться в обществе и ходить на тусовки, перестал общаться с прессой, да и вообще стал мало заметен в толпе людей, почти с ней слившись. Совершенно неожиданно для своих поклонников и для всех остальных в целом он из звезды, почти человека-легенды мутировал в обывателя, ничем не отличимого от народа, безликого народа. В обществе о нём поползли недобрые слухи, пробудились и набрались сил завистники, которые не имели почвы для сплетен в своё время, но теперь им представилась такая возможность. Кто-то говорил, что у него проблемы с властями, другие сообщали, что он в творческом поиске, а третьи были уверены, что он умер. Однако домыслы так и оставались домыслами — никто не мог предъявить убедительных доказательств своей теории. Его стали забывать; даже те, кто был верен ему, кто готов был отдать жизнь за него, стали отпадать. А потом как гром посреди летнего дня: «Он вернулся с новыми силами и новыми идеями» — гласили газетные заголовки.

И вот он стоял перед несколькотысячной аудиторией, мгновенно из низов взлетев до вершин. На нём был строгий, как положено на таких приёмах, костюм, сшитый на заказ в одном из лучших ателье. В правой руке он держал подаренную несколько секунд назад золочёную статуэтку, поднимая её над головой. Левой рукой он раздавал всем присутствующим воздушные поцелуи. Сверху сыпались мелкие блёстки, специально заготовленные для этого случая, обсыпая его и тех, кто был близко к сцене, лёгким сверкающим дождём. Он улыбался, пытался прокричать сквозь шум оваций слова благодарности, но у него ничего не получалось. Глаза его покрывали элегантные тёмные очки в тонкой металлической оправе, из-под которых он оглядывал разношёрстную публику тяжёлым, пронизывающим взглядом.

Прошло полчаса после того, как торжественная часть приёма окончилась. Немного усталый, но довольный как бобёр, он направился окольными путями в небольшое подсобное помещение, тайно выделенное ему дирекцией театра пару лет назад. Здесь, не опасаясь быть потревоженным кем-нибудь, он мог спокойно думать, творить, отдыхать. И никто ему не мог помешать, ибо никто не знал. Иногда он целыми сутками не выходил оттуда, в стене за ещё одной дверкой был вмонтирован туалет, раковина, и небольшая электро-плитка для быстрого приготовления обедов на скорую руку, и ему никто не мешал. Директор был его хорошим другом, посему хранил этот секрет как зеницу ока, не давая даже намёка, что у него что-то не то в театре. Когда-то они вместе служили, сейчас уже вряд ли кто мог припомнить подробности, но однажды рухнуло здание больницы, где они были приставлены дежурить, и они вдвоём выносили оттуда всех, кого смогли до приезда спасателей.

Подсобка находилась за всеми гримёрками: маленькая неприметная обшарпанная дверца с нарисованной жёлтой шваброй. С первого, да и со второго и третьего взглядов, можно было подумать, что там дворники хранят свои метла и прочую утварь, однако внутри был совсем другой мир. Небольшой по своей вместительности этот мирок был специально подстроен, чтобы расслаблять и успокаивать. Здесь было кресло-качалка, низкая односпальная кровать в углу, массивная настенная лампа у входа, и ещё одна лампа с лампочкой на шестьдесят ват на большом резном столе с туевой хучей ящиков. Особой достопримечательностью этого места было то, что, благодаря проведённым здесь по соглашению с дирекцией работам, сюда почти не поступал звук извне. Дверь и стены были покрыты звукоизоляцией, создавая в комнате полную тишину. Кому-то могло показаться диким, что нету звука, но его это устраивало, он сам этого хотел и не жалел о содеянном. Тишина не вызывала у него чувства беспокойства, как у большинства людей, а наоборот способствовала умиротворению и остроте мышления.

В последний раз оглянувшись, убеждаясь, что никто за ним не последовал, он шмыгнул в комнатку. Его обдало свежей, не загубленной тишиной. Такой тишиной, коя бывает разве что в гробах, да и то не всегда. Скинув пиджак, и с размаху бросив его на кровать, он плюхнулся в кресло-качалку и расслабился. Временно у него был перерыв, несколько минут он мог отдохнуть, не задумываясь ни о ком, а потом снова придётся вернуться к народу, чтоб они не волновались вновь. Но это будет только потом, а сейчас… Сейчас он не думал об этом, просто начал впадать в сон.

— Извините, — негромко сказал кто-то у двери.

Он открыл глаза, судорожно прикидывая, что совершил досадную оплошность, пропустив постороннего. Теперь этот посторонний узнал о его секрете и не замедлит рассказать остальным об этом. Почему-то ему стало не очень хорошо от этой мысли; от головы до пят пробежалась дрожь, все предметы вдруг стали меньше, а руки вдруг утолщились. Он снял очки и потёр глаза. В дверях стоял невысокий человек приятной наружности, вроде бы ровесник ему самому. На незнакомце был длинный экстравагантный халат, надетый поверх пиджака, спортивные тёмные очки и иссиня-чёрная широкополая шляпа.