Мы обошли подъемный кран и встали у торца гостиницы.

– Вот что, ребята, – сказал я, когда мы дружно полили кусты. – Вы пока наливайте и нарезайте бутерброды, а я быстренько залезу наверх.

Мои товарищи помолчали. Должно быть, они мысленно спрашивали себя: правильно ли поняли меня, не ослышались ли, не сошли ли с ума.

– Куда ты залезешь? – на всякий случай уточнил Васильич.

– На крышу, – ответил я, натягивая на себя обвязку.

Петрович примирительно высморкался, вытер руки о штаны и уверенно заявил:

– Это невозможно. У этого дома совершенно отвесные стены. Давайте лучше выпьем.

– Правильно! – поддержал Васильич. – Лучше выпить, чем лазить по отвесным стенам.

Сам не знаю, почему я заупрямился и решил доказать, что слов на ветер не бросаю. Подойдя к стене, я подпрыгнул и ухватился за выступающий откос. Подтянулся и закинул на него ногу. Первый этаж пройден. Осталось еще двадцать девять.

– Не валяй дурака, Кирилл! – попросил Петрович. – Ты упадешь и сломаешь себе шею.

– А нам потом за тебя отвечать, – добавил Васильич.

– Посмотри, какая хрустально-прозрачная струя у водочки, – начал дразнить меня Петрович, наполняя тонкой струйкой стакан. – Ты только представь себе, какая она холодненькая, какая вкусненькая…

– Как она нежно обволакивает горло и ласкает пищевод, – вторил Васильич.

Я сглотнул слюну, но от своей идеи не отказался.

– А какое у нее бархатистое послевкусие! – громче заговорил Петрович, видя, что я приступил к покорению третьего этажа.

– Особенно, если закусить копченым балычком! – завопил Васильич.

– По старинным русским рецептам… – отчаянно кричал Петрович. – Изумительный, неповторимый аромат…

Такая сочная реклама не могла оставить равнодушными прохожих, и вокруг моих товарищей потихоньку стал собираться народ. Я упорно карабкался с одного подоконника на другой, проявляя небывалый стоицизм и истинно ослиное упрямство. На уровне пятого этажа я стал подстраховывать себя закладками и фрэндами, загоняя их в щели под откосами и в швы между панелями. Когда я достиг одиннадцатого этажа, реклама внизу прекратилась. Столпившийся народ в гнетущем молчании следил за мной. До моего слуха доносился лишь отрывистый шепот:

– Ты глянь, что делает-то!

– Чует мое сердце, сейчас сорвется!

– Да не каркай ты!

– Ребята, а он в своем уме?

– Точно как паук по стенке…

– Эх, мне бы так научиться! Я бы к любовнице только через окно ходил бы…

На тринадцатом этаже я почувствовал, что устал, пристегнул себя к фрэнду и сел на карниз, как на скамеечку. Сначала я поплевал вниз, и за каждым моим плевком толпа следила с напряженным вниманием. Потом я снял футболку, пропотевшую насквозь, вытер ею лицо и кинул ее вниз. Кому-то из моих зрителей сослепу показалось, что это я лечу вниз, трепеща как крылышками короткими рукавами, и до меня донесся массовый вздох, а затем и вопль:

– Сорвался!! Сорвался!!

Полет футболки действительно вызывал жуткие ассоциации, и, чтобы отвлечься от них, я поднял голову – посмотреть, далеко ли крыша. И вот именно оставшиеся семнадцать этажей, которые бетонным исполином нависали надо мной, вдруг вызвали во мне нестерпимый страх. Меня мгновенно прошибло холодным потом, и пальцы машинально сжали край карниза. Я опустил голову, но страх только усилился. Внутри меня все похолодело, и как бы образовалась пустота, в которой гулял ледяной и остренький, как нож, сквознячок.

Я до боли прикусил губу, пытаясь взять себя в руки. Алкоголь сыграл со мной злую шутку. Затмение мозга закончилось, эйфория выветрилась, и я ощутил себя на краю жизни. В горах со мной такого еще никогда не приключалось. «Ну-ка, дружище, быстренько возьми себя в руки!» – мысленно приказал я себе, но внушение не подействовало. Я прилип, прирос к обкаканному голубями карнизу, к этой узкой полочке, на которой уместилась вся моя жизнь с ее прошлым и туманным будущим.

В какой-то момент я совершенно ясно осознал, что не только подняться на крышу, но даже спуститься вниз не смогу.

А внизу тем временем толпа продолжала расти. Я уже не мог различить в ней моих товарищей. Десятки лиц были обращены ко мне, напоминая рассыпанную горсть светлых горошин. Лица казались неживыми, страшными, чересчур встревоженными и усугубляли и без того драматический момент. Неимоверным усилием я оторвал от подоконника руку и помахал, словно пытался отогнать от себя комаров. Народ не отреагировал на мое приветствие, а, напротив, напрягся еще больше, будто этот мой знак был истолкован не в мою пользу. Тогда я негромко запел – что-то из репертуара Муслима Магомаева или Паваротти, не могу сказать с уверенностью, на что толпа отреагировала более чем странно. Люди вдруг отхлынули назад на несколько шагов, освободив подо мной почти идеально круглую площадку, напоминающую ту, на которую приземляется вертолет.