— Ну, конечно! Этот дом стоит уже более двухсот лет, поэтому нет ничего удивительного, что он полон не только романтики, но и крыс, — она погладила кота по спине. — А мой дорогой Барс — большой специалист по этим тварям. Охота на них превратилась в настоящую страсть. Раз, два — и мерзкая крыса лежит с прокушенной шеей. В этом отношении мой любимец неповторим.

Чихнув от всей души еще раз, миссис Порджес удалилась. Кот последовал за ней: общество Чэда, по всей вероятности, его не устраивало.

Чэд подошел к камину и поджег уже заготовленные поленья. Да, действительно, как и сказала миссис Порджес, под уютом старинного английского дома понимали именно это, хотя холл сейчас, в свете мерцающего огня, можно было назвать каким угодно, только не уютным. Штукатурка местами отвалилась, перила лестницы, ведущей на второй этаж, сломаны, а серый ковер, постланный на каменные плиты, уже давно потерял свой первоначальный вид. В углу стояло чучело белого медведя, и когда Чэд увидел его широкую раскрытую пасть, то почувствовал что-то вроде сострадания к этой набитой всякой всячиной бестии. Если б кому-нибудь пришло в голову обработать шкуру медведя колотушкой для чистки ковров, он наверняка выбил бы оттуда не только пыль десятилетней давности, но и огромные полчища моли. Намного более романтичной и ласкающей взгляд была большая модель корабля, стоявшая на камине. Средневековый фрегат с полной оснасткой и маленькими бронзовыми пушками, жерла которых торчали из люков на носу и на корме. Возможно, это был макет того прославленного пиратского судна, которым командовал не менее прославленный капитан Мердок, основатель Касл-Хоума. Над камином висел портрет женщины с бледным, почти белым лицом и пронзительными темными глазами. На шее красовалось колье с четырьмя крупными бриллиантами.

За воем ветра слышался шум далекого прибоя. По стеклам бил дождь. Беспокойное пламя в камине бросало на стены странные тени.

«Здесь мне наверняка будет неплохо», — подумал Чэд с легкой дрожью. Он уселся в кресло и закурил трубку.

Это был высокий сухопарый человек, лет тридцати пяти, с веснушчатым лицом; тонкие губы свидетельствовали о твердости и уме. Он уже давно собирался написать книгу о Вьетнаме, где побывал в течение двух месяцев в качестве репортера. На Флит-стрит в Лондоне, где размещаются редакции многих газет, Чэд слыл хладнокровным и удачливым парнем, его телевизионные репортажи смотрела и слушала добрая половина Англии.

Он был не дурак выпить, и Джун постоянно ругалась. «Если ты и впредь будешь поглощать спиртное в таких же количествах, — возмущалась она, — то докатишься до места редактора отдела происшествий какой-нибудь плюгавенькой провинциальной газетенки, и я буду вынуждена содержать тебя…» Джун добавляла в адрес Чэда еще массу всяких гадостей — со своим чисто женским скудоумием она была не в состоянии разобраться в сложных мыслях и чувствах мужчины, проведшего во время второй мировой войны одиннадцать дней в засыпанном бункере и твердо уверившегося в том, что если такое повторится, то он вновь увидит свет только через одиннадцать столетий, а то и тысячелетий, уже в качестве редкого ископаемого. Когда он делился с Джун этими мрачными перспективами, та лишь сострадательно улыбалась. Для нее голубое небо по-прежнему оставалось голубым, а звезды на ночном небе — звездами. Она хотела, чтобы Чэд женился на ней, хотела иметь свой дом и детишек, но для этого он должен был написать, наконец, что-нибудь светлое и радужное, что понравилось бы читателям, а им принесло бы деньги.

Трезво пораскинув умом, Чэд в конце концов решил, что лучшей жены, чем Джун, ему не найти. Правда, с присущим ему благоразумием он ни словом не обмолвился ей об этом и удрал сюда, в Крайстчерч, к своему другу Джорджу Абернати, надеясь прийти в себя и поработать.

В душе он уже решил отложить репортаж о Вьетнаме, окунуться на полгодика в волны беззаботной жизни и найти в себе те силы, которые помогут ему написать книгу с характерным английским юмором. Итак, он собрался написать юмористический роман, но в то же время это должно было быть нечто увлекательное и захватывающее, с убийствами на заднем плане, которые нельзя было бы назвать убийствами, с криками сов на ночном кладбище, с весенними солнечными утрами, которые прогоняли бы все ночные страхи и заставляли бы привидений отправляться обратно в свои могилы, и с любовью — нежной, но в то же время сдобренной всевозможными пряностями. Написав такую книгу, он отправил бы Джун телеграмму, короткую телеграмму, что-нибудь вроде: «Приезжай, нужно поговорить», щелкнул бы рукописью перед ее курносым носом и почувствовал бы себя человеком, который может позволить себе обзавестись домашним очагом и семьей.

Имелось всего лишь одно «но». Чэд до сих пор не имел ни малейшего представления о том, как будет выглядеть его книга юмора и ужасов. Он долго раздумывал и прикидывал различные варианты, как между убийствами и сексом разместить веселых солнечных «зайчиков», лишающих и то, и другое своей значимости.

Возвращение миссис Порджес вывело его из задумчивости. Старую даму нельзя было узнать. Несмотря на холодную погоду, на ней было пестрое летнее платье. Еще Чэд заметил, что бигуди из ее волос исчезли, а нос был напудрен. На подносе, который она принесла, красовались чайник, необходимая посуда и бутылка шотландского виски.

Когда Чэд поднял голову и прислушался, ему показалось, что сверху доносятся чьи-то шаги и постукивания палки, — миссис Порджес, словно девочка, кокетливо улыбаясь, осведомилась, не слышал ли он и до ее прихода этих странных звуков.

Чэд утвердительно кивнул:

— Я думал, что это вы.

Миссис Порджес энергично запротестовала.

— Вы что ж, думаете, мне нужна палка? Я еще достаточно молода, чтоб обходиться и без нее.

— А кто же там все время ходит? — удивленно спросил Чэд. — Ведь в этом доме, кроме вас, никто больше не живет.

— В том-то все и дело! Во всех верхних комнатах потолки так протекают, словно в Касл-Хоуме вообще нет крыши. Там никто не может лечь спать, не накрывшись зонтиком.

— Но там все время кто-то ходит, вы и сами это слышите. Кто же это?

— Если б я была суеверна, я бы ответила, что это — призрак. Стаканчик виски? — миссис Порджес налила себе и позднему гостю виски и одним махом опрокинула свою рюмку в рот. — Но так как я не суеверна, а только, как говорится, поэтическая натура, то уверяю вас, что бродить там может лишь старуха.