Наши метки снова зажглись, напоминая скорый восход солнца, и все чувства обострились в несколько раз. Пальцы переплелись, как и тела. Шрамы, украшающие плоский живот и ребра, шептали о бесконечной преданности – один их вид приносил мне столько же боли, сколько и гордости. Коул держал меня за бедра так крепко, что я не сомневалась – наутро там проступят синяки. Его кадык нервно дергался от каждого моего движения и покачивания, но быть ведомым он сегодня не хотел. Собрав в кучу наши подушки, Коул сел и облокотился о них так, чтобы самому управлять процессом.

– Мне плевать… Не отдам, – сказал Коул сам себе шепотом, наматывая мои волосы на кулак. Я послушалась, выгибаясь, чтобы он добрался зубами до моей шеи и оставил там еще одну свою метку. – Скоро все закончится, и тогда мы…

Дыхание подвело его, не позволив договорить. Мне редко доводилось слышать, как Коул стонет, но в последнее время он частенько нарушал собственные правила. К тому же мы не знали, что ждет нас впереди, хоть и не сомневались, что встретим это вместе. Потому эта ночь была особенной… Ведь, возможно, она такая последняя.

Звук сердцебиения Коула был моей любимой колыбельной. Переместившись к нему на грудь, уже спящему, я укуталась в одеяло и постаралась тоже уснуть под эти мерные удары.

«Восьми членам ковена удалось убить Анхеля…»

Сон получился крепким и беспокойным одновременно. Я увидела темные фигуры без четких контуров, образующие круг, и невольно пересчитала их – семь. Я же была восьмой. Рукоять инкрустированного атама обжигала ладонь – тот самый нож, к которому я старалась привыкнуть последние два дня.

Из ниоткуда прозвучала команда, и его лезвие вошло в чужую плоть, направленное моей рукой. Плоть эта была серой, пергаментной, увитой синими прожилками и с множеством лиц, вопящих изнутри… Они прорвались наружу, и чернота затопила мой сон, как море. Однако я тонула в ней не одна: из тела демонического существа торчало еще семь ножей.

– Одри!

Все, кто держал их, захлебнулись.

– Одри, проснись!

Больше никаких атамов, черноты и тел – только детская комната Коула и страницы, вырванные из нотной тетради и разбросанные вокруг в беспорядке. Я сидела на полу перед кроватью, зарывшись в них. Пальцы, лихорадочно порхающие над одним из листов, свело судорогой, и лишь тогда я выронила шариковую ручку.

– Одри… Раньше ты не лунатила.

Надо мной возвышался Коул. С голым торсом и в пижамных штанах, он опустился рядом и встревоженно оглядел то, что лежало у меня на коленях поверх задравшейся рубашки. Пергамент был исписан нотами с верхней строчки и до последней – фа, си, бемоль, пиццикато… Коул нахмурился, не догадываясь, что случится, если я сыграю эту мелодию. Зато прекрасно догадывалась я, ведь именно она крутилась у меня в голове с той самой минуты, как мы покинули Санта-Муэрте. Эта мелодия умоляла меня быть написанной, но я не вняла ее просьбам… Поэтому она написала себя сама.

Черт бы побрал этот дар созидания!

– Дерьмо, – вздохнула я, швырнув листок на пол.

– В чем дело? – спросил Коул, подбирая его, чтобы внимательно прочитать. – Ты написала заклятие?

– Да. Это заклятие, способное убить даже бессмертного диббука…

Коул вскинул брови и улыбнулся:

– Так это же здорово! Что не так?

Я сглотнула, подтягивая к груди колени и думая, как сказать об этом. Ведь…

– Чтобы убить диббука, мы все должны умереть.

XIII

Дом из костей

Мы пробыли на ферме Гидеона всего две недели, до середины января, но, вернувшись в особняк Шамплейн, я уже не была прежней. Наши с Ферн уроки длились часами и повторялись изо дня в день, из-за чего железистый запах крови мерещился мне даже во сне. Впервые я была рада тому, что Коул сутками пропадает в участке и мы встречаемся лишь по вечерам, когда оба ложимся в постель. Дела о пропажах детей сыпались на него, как снегопад, что гулял по Вермонту каждую ночь. Слишком долго отлынивая от работы ради меня и ковена, Коул теперь беспощадно наверстывал упущенное. Мы оба работали на износ, готовясь нанести последний удар, а по ночам утешались в объятиях друг друга. Так неслись дни…

Пока однажды мне на смартфон не пришло долгожданное СМС.

– Сделала, что смогла, – сообщила Тюльпана, бросив сто раз перечеркнутый и переписанный нотный лист мне на колени. – Это же надо иметь такой дар сотворения – чертова скрипка! Никогда не была сильна в музыке. Скажите спасибо, что хоть так.

– Спасибо, – буркнула я, передав листок дальше по кругу: сначала Диего, задумчиво кормящему Баби тыквенными семечками, а затем Морган и Ферн, поглядывающим друг на друга волком с разных концов чайного зала в особняке Шамплейн. – Что сотворилось, то сотворилось. Сама говорила, что этот процесс непредсказуем…